— Значит, — сказала Мазан, — ты покажешь ей, что она не одинока, что не все мы дураки, что мы, наверное, уже готовы к правде. Мы не просто догадались, мы примкнули к ней. Готовы помогать, хочет она того или нет.
— Точно.
Мазан Гилани вздохнула и ухмыльнулась Целуй-Сюда: — Ты никого не удивишь. Вот я — это другая история.
— Адъюнкт бросит кое-какие намеки, чтобы не поганить твою репутацию, — сказала Смола. — Иначе ты станешь примером для тысяч колеблющихся солдат. Целуй-Сюда… ну, сестра, тебе никто не удивится. Так?
— Спасибо. Пока люди будут понимать, что я не трусиха…
Мазан Гилани хмыкнула: — Они подумают именно так. Тут ничего не сделаешь. Мы идем на войну, а ты сбежала. И я. Тогда Смола и Адъюнкт скажут что-то, намекнут, что я отослана с заданием…
— Истинная правда, — бросила Смола.
— И это поможет. Да. Но суть в том, что многие уже видят в дезертирстве выход, и мы дадим идеальный повод. Адъюнкт может не пойти на такой риск, что бы ты ни говорила, Смола.
— Я не трусиха, — повторяла Целуй-Сюда. — Просто армия — не семья, сколько не твердите обратное. Чепуха. Командиры и короли говорят так, чтобы мы всегда были готовы вычищать их дерьмо…
— Верно, — рявкнула Мазан. — Догадываюсь, что в диких джунглях, где ты росла, никто не слышал рассказов насчет армейских мятежей. Как убивают командиров, свергают правителей. Берут…
— И при чем тут сказка о том, что мы «одна семья»?
— При том, что некоторые делают дела, а другие прохлаждаются. Ничего более. Как в семье. Кто-то один главный, не все. Узурпаторы ничем не отличаются от тех, кого они убили. Обычно всё становится хуже. Семья сражается за выживание. Ты встанешь до упора ради родных, а не чужаков. Понимаешь?
— И главные воспользуются нами. До конца. Они-то себя нашими родственниками не считают, сама знаешь.
— Вы, — бросила Смола, — можете пререкаться всю ночь. Но времени нет. Целуй-Сюда, давно ли тебе важно, что скажут люди за спиной? Или ты нашла особую гордость в звании солдата Охотников…
— Тебе нужна помощь или нет?
— Ладно. Мир. Дело в том, что ты только кажешься дезертиром. Как Фаредан Сорт под И’Гатаном.
— Я еду на юг.
Смола кивнула.
— Найду Напасть и хундрилов.
— Да.
— И что скажу?
— Убедишь их не бросать нас.
— Как, во имя Худа?!
Смола лукаво улыбнулась: — Попробуй свои чары, сестра.
Мазан Гилани сказала: — Сержант, если она едет к обеим союзным силам, куда еду я?
— Нелегко объяснить, — смущенно сказала Смола.
Мазан хмыкнула: — Постарайся. А я пока пойду красть коней.
— Ага, лейтенант, наконец я вас нашел.
— Я теперь старший сержант, сэр.
— Разумеется. И где ваши подчиненные, старший сержант?
— Распущены, сэр.
— Простите?
— То есть разосланы, сэр. Распределены по взводам, причем как родные пришлись, ни складки ни заусенца.
— Ну, просто превосходно, старший сержант. Вы заслуживаете благодарности, если вообще чего-либо заслуживаете. Увы, внимательно изучив недавние списки, я сделал открытие: ни одного из ваших рекрутов нельзя найти в армии.
— Да, сэр, они отлично обучены.
— Чему, старший сержант? Исчезновению?
— Ну, сэр, я сейчас припомнил историю из юности. Разрешите?
— Прошу, продолжайте.
— Благодарю, сэр. Ах, юность… внезапное рвение овладело Арамстосом Прыщом…
— Арамстосом?
— Да, сэр…
— Ваше второе имя?
— Так точно, сэр. Могу продолжить рассказ, сэр?
— Продолжайте.
— Внезапное рвение, сэр, вырыть пруд.
— Пруд.
— Прямо за кучей битого кирпича, сэр, у задней стены сарая. Я часто там играл, когда родители заканчивали перебрасываться словами и начинали перебрасываться ножами, или когда хижина загоралась, хотя она этого не любила. Я встал на колени и принялся копать руками среди битых черепков и острых собачьих зубов…
— Собачьих зубов.
— Отцу не везло с домашними животными, сэр, хотя это другая история, наверное, на другое время. Пруд, сэр, в котором я мог бы поместить крошечных пескарей, которых выловил из грязной реки сразу под сточной трубой — мы обычно там купались в холода, чтобы согреться, сэр. Пескари для пруда. Вообразите мое возбуждение…
— Как живое перед глазами стоит, старший сержант.
— Чудесно. Я поместил туда, гм… пятьдесят крошечных серебристых мальков — и вообразите также мой ужас, мое удивление, когда днем позже я не нашел в пруду ни единого пескаря. Что с ними случилось? Какая-то хищная птица? Старуха из переулка волосами выловила? Неужели блестящие пескари украсили ее прическу? Насекомые? Крысы? Ну, не похоже было — насекомые и крысы ужинали за столом после нашей трапезы и далеко от дома не отходили. Да, сэр, это тайна, и тайной она остается. До сего дня и, уверен, до конца дней моей жизни. Пятьдесят пескарей. Пропали. Пуф! Трудно поверить, но для ясноглазого усердного мальчугана это было ужасающе сокрушительным опытом.