Он принял душ прежде, чем мы покинули клуб, и аромат его мыла, смешанного с одеколоном, лишает меня возможности ясно мыслить. Во время поездки я чуть не перешла за грань аморального поведения. Если бы не мой ремень безопасности и обида, которые я испытывала к тому, как он искал ответы на свои вопросы в моем прошлом, которые, как он полагал, ему необходимы, я бы, наверное, сползла со своего сидения и забралась к нему на колени.
Черт, мне безумно хочется схватить его за жилет и притянуть к себе.
Засунув руку в свой карман, он вытаскивает наличные деньги, скрепленные зажимом для денег. Мой взгляд падает на инициалы JMG (ДМГ), выгравированные на серебряном зажиме, когда он отделяет несколько купюр. Стоящей за моей спиной Бетани он говорит:
— Возьми ее с собой на шоппинг. Ей нужно купить одежду. Только не позволяй Лили выбирать для нее шмотки.
Через секунду он сует мне в руку деньги, я быстро сканирую полученную сумму денег и вижу, что он положил мне в ладонь больше семи сотен баксов.
В моей голове начинают кружить мысли о том, как меня баловал Уорнер, как он соблазнил меня деньгами. Стиснув зубы, я говорю:
— Мав, мне не нужны твои деньги.
Я пытаюсь вернуть их ему, но он накрывает мою руку своей.
— Это не мои деньги. Ты заработала их, убираясь и готовя для клуба. Они твои.
Из другого кармана он достает телефон и тоже передает его мне.
— Мой номер уже вбит в него. Но ты можешь звонить по нему кому угодно.
Я смотрю на него с подозрением. Черт бы его побрал. Он прекрасно понимает, что, возвращая мне ту свободу, которую он отнял, я смягчаюсь по отношению к нему. Это правда. Когда он такой, как сейчас, мне трудно припомнить все то, что он делал, чтобы заставить меня его ненавидеть.
Костяшки его пальцев прижимаются к моей щеке, и мой взгляд снова сосредотачивается на его лице.
— Я вернусь через три дня. Если тебе нужно уйти, я пойму. Но молю Бога, дай мне еще немного времени, чтобы я снова мог тебя увидеть, — его глаза ищут мои. — Я обещаю, что всё сделаю правильно, Куколка.
Наклонившись вперед, он вскользь касается своими губами моего лба, а потом, спустившись ниже, накрывает ими мои губы. Только вот это его не удовлетворяет, потому что поцелуй углубляется. Он нежно ласкает мой рот, словно запоминает, каково это, когда наши губы движутся в унисон. Поцелуй становится горячим и страстным настолько, что от него мое сердце пускается в бешеный пляс. Его рука опускается на мой затылок, пальцы запутываются в моих волосах, и я задыхаюсь, когда другая его рука обхватывает мою талию и он дергает мое тело на себя.
На мгновение я теряюсь в ощущениях. Его рук. Его губ. Его тела напротив моего. Боже, этот мужчина умеет целоваться. Настолько хорошо, что у меня ноги подкашиваются.
Вернувшись с небес на землю, я вынуждена расцепить руки, которыми его обвила, когда он разрывает поцелуй и медленно отстраняется. Мое тело и разум сражаются с необходимостью снова притянуть его к себе.
— Береги себя и звони, если тебе что-то понадобится. Меня здесь не будет, но Ригор уже в пути, и ему приказано обеспечить тебя всем необходимым. К тому же, он будет проверять тебя каждый день, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.
Его взгляд падает на мои губы, я вижу, что он снова хочет меня поцеловать, но, погладив меня по щеке в последний раз, он поворачивается и идет к своему пикапу.
Его уверенная походка и эмблема клуба многое говорят о том, какой он снаружи. Но когда он хватается за дверную ручку и поворачивается, чтобы взглянуть на меня в последний раз, я снова вижу его с другой стороны. Он хочет измениться. В его взгляде притаилась надежда на что-то новое, и сожаление о том, что он сделал. Но сможет ли он измениться, и измениться ли, еще предстоит выяснить. В следующее мгновение он запрыгивает в пикап и уезжает.
Я понимаю, что мне либо придется остаться и ждать, чтобы посмотреть, сможет ли он измениться, либо уйти и, возможно, сожалеть о том, что не узнала, по силам ли ему это было сделать.
Когда пикап исчезает из поля зрения, я бросаю взгляд через плечо на Бетани и обнаруживаю, что она смотрит на меня, стоя у своей парадной двери, безуспешно пытаясь скрыть свое изумление.
Сидя рядом со мной, Бетани спрашивает:
— Лил подумала, что, возможно, ты захочешь подработать и помочь мне с Меддой. Ты когда-нибудь приглядывала за детьми?
— Я присматривала за детьми с десяти лет.
— Правда, с десяти?
— Да, мы жили в многоквартирном доме, где было много матерей-одиночек. Мы едва сводили концы с концами, чтобы выплачивать арендную плату за квартиру, поэтому мама заставляла меня работать, чтобы я помогала всем, чем только смогу.
— Ничего себе, — сделав несколько глотков из своего стаканчика, она говорит: — Я очень привередлива к тем, кого нанимаю в качестве нянек, но Мав сказал, что ты ладишь с детьми, а я доверяю и его мнению, и мнению Лил. Но должна предупредить тебя, иногда я могу быть мамой-медведицей. Я не хочу показаться сукой, но я хочу самого лучшего для моих детей.
В ответ мою грудь сдавливает от боли. Именно такой я была, когда заботилась об Уилл.
— Нет. Я понимаю. Просто скажи, чего ты от меня ждешь, и мы все решим. Если я сделаю что-то, что тебе не понравится, или чего-то не сделаю, просто дай мне знать.
— Хорошо. Звучит неплохо. Давай сегодня вечером расслабимся, а завтра за завтраком обсудим детали.
— Спасибо. И спасибо, что разрешила мне здесь остаться.
Она одаривает меня легкой улыбкой.
— Никаких проблем. Я перед Мавом в неоплатном долгу, так что была рада помочь, — выпив, она снова поворачивается к заходящему за горизонт солнцу. — Могу я попросить тебя кое о чем?
— Да, конечно.
— Не возражаешь, если во время твоего присутствия здесь мы не будем говорить о гигантской очевидности, если так можно выразиться?
Единственный гигант, которого я знаю, это Дозер.
— Если ты этого хочешь, — спокойно отвечаю я.
— Ты будешь поражена тем, насколько я изловчилась игнорировать этого мамонта. По прошествии четырнадцати лет я, кажется, усовершенствовалась в этом искусстве.
— Без проблем.
Она тянется и похлопывает меня по руке.
— Спасибо.
Некоторое время мы сидим в тишине, наслаждаясь умиротворением, царящим вокруг ее сельского домика. Бетани то и дело проверяет свой телефон. Она сказала мне, что Аксель с друзьями, но судя по ее нахмуренному от беспокойства лбу, он должен был позвонить или к настоящему времени быть дома.
Несколько минут спустя на столике между нами оживает радионяня, и мы слышим шуршание, а затем тихое хныканье. Бетани ухмыляется и встает со стула.
— Пора тебе познакомиться с Меддой.
Она исчезает в доме. Вернувшись, она удерживает на бедре маленькую кроху.
Мои тревога и грусть, вызванные тем, что я не могу добраться до Санни, моментально исчезают. Медда — ангел. У нее золотистые кудряшки, зеленые глаза и ямочки на щечках. Она сосет большой палец и смотрит на меня. По-моему, она — то самое отвлечение, которое мне необходимо, чтобы забыть о проблемах.
Склонив свою голову набок, я говорю:
— Привет, милая. Ты Медда? — она моргает своими сонными глазками, и уголок ее рта приподнимается. — Твоя мама говорит, что тебе почти три годика. Правильно?
Она поднимает другую руку и пытается показать три пальца, но в итоге показывает четыре.
— Она красавица, — говорю я Бетани.
Бетани гордо улыбается и убирает кудряшки с лица Медды.
— Да, красавица. Я вроде как люблю ее, — подтянув Медду повыше, она спрашивает: — Не хочешь сказать Куколке привет, детка?
Мав представил меня как Куколку. Прежде, чем озвучить мое прозвище, он на мгновение замолк, словно надеялся, что я назову свое настоящее имя. Когда я этого не сделала, он попросил Бетани называть меня Куколкой или Тыковкой. Она и глазом не моргнула, услышав эти имена. Вообще-то, она засмеялась и сказала: