В Кандлмесе они отдали паромщику два медяка и средство от бородавок за то, что он переправил их на противоположный берег Олиара. Зато теперь они оказались в Салии. Захария изумился, обнаружив, что Канси-а-лари говорит на салийском наречии едва ли не лучше, чем на вендийском.
Здесь дожди выпадали редко, а снега вообще никогда не было. В такие солнечные дни путешествовать — одно удовольствие, но на лицах встречавшихся им людей ясно читалось отчаяние: если дождь не польет землю в ближайшее время, урожая не жди. Крестьяне здесь были суеверны и не хотели впускать в свои дома чужестранцев, поэтому Захария и Канси-а-лари каждую ночь устраивались на ночлег в лесу. Впрочем, ничего страшного в этом не было. Было тепло, и пусть Захарии иногда не хватало эля, воды в окрестных ручьях можно было набрать сколько угодно.
Наконец через горы они вышли к морю. Захария слышал рассказы о море, но никогда не видел его. По правде сказать, он не мог представить себе такой реки, у которой не видно противоположного берега. И вот теперь море лежало перед ним. Скалистые утесы сменились мягким песком, волны лениво накатывались на берег, оставляя на нем кружевную пену. Захария восхищенно смотрел на горизонт и заходящее солнце, неумолчный рокот волн завораживал его.
— Скоро мы отправимся туда, — сказала Аои, глядя на запад и прикрыв глаза рукой.
Солнце окрашивало волны в розовый цвет и отражалось в них, разбиваясь на тысячи осколков. Но только ли солнце блестело там, далеко на горизонте?
— Чурендо, — пояснила Канси-а-лари.
На берегу появились козы, они подозрительно принюхались к чужакам, а потом по очереди напились из ручья.
— Придется ждать полнолуния, — объявила женщина. Они разбили лагерь в небольшой ложбине, заросшей низким кустарником. Захария натаскал камней и соорудил из них грубые стены, а Канси-а-лари сплела из водорослей нечто вроде циновки, из которой они устроили крышу. Прошло несколько дней, за это время он уже привык к шуму моря, но не перестал удивляться таинственной регулярности приливов и отливов. Они охотились на диких коз, пили воду из ручья и ели оставшийся хлеб. Захария нашел даже несколько старых сморщенных редисок и дикий лук, которыми приправил жаркое.
В тот день, когда по подсчетам Канси-а-лари на небе должна была появиться полная луна, женщина сказала, что им необходимо привести себя в порядок. День стоял прохладный — лето уже давно миновало, а вода просто обжигала холодом, но Канси-а-лари была непреклонна: в чурендо нужно идти чистыми. Они привыкли друг к другу за время долгого путешествия, и она, не стесняясь его наготы, принялась мыть Захарию. Она вымыла его с ног до головы, обследовав буквально каждый сантиметр его тела — уши, глаза, кожу между пальцами, тщательно вычистила грязь под ногтями, промыла рану, нанесенную Булкезу. Захария чувствовал себя жертвенным животным: еще в детстве ему довелось видеть, как его бабушка подобным образом мыла ягненка, прежде чем принести его на алтарь богов плодородия, чтобы они послали хороший урожай. Но когда Канси-а-лари так же тщательно стала мыть себя, он понял, что это часть особого ритуала и что туда, куда они идут, не принято являться с немытыми ушами и траурной каймой под ногтями. Канси-а-лари, судя по всему, не видела в нем мужчину, потому что совершенно спокойно мылась перед ним и даже попросила вымыть ее сзади, сказав, что очень неудобно мыть спину себе самой. Он чувствовал влечение к ней, и это было совершенно естественно — перед красотой Канси-а-лари не устоял бы ни один мужчина. Впрочем, Захария понимал, что подобные порывы лучше сдерживать.
Вопреки ожиданиям, когда он оделся, она не разрешила ему обуться в сандалии, зато на запястьях и щиколотках нарисовала белые браслеты, которые больше всего походили на кандалы для строптивых рабов. Свою собственную одежду и обувь она спрятала в седельную сумку.
До самого вечера он наблюдал за ее приготовлениями. Прежде всего она натерла свое тело маслом, потом достала из сумки не меньше дюжины маленьких мешочков, в которых хранились разные краски, семена и снадобья. После чего принялась разрисовывать себя странными знаками: ярко-оранжевые спирали украсили ее живот и грудь, на бедрах появились желтые ромбы, а ноги расчертили голубые зигзаги. На пальцы рук и ног она нанесла белые полоски, похожие на когти леопарда. Затем она надела свою кожаную юбку, завязала на лодыжках и коленях тесемки с кисточками, на шею повесила два ожерелья из полированных кабаньих клыков, а в волосы воткнула острую костяную иглу и три разноцветных пера — золотистое, как солнце, зеленое, как весенняя трава, и черное, как ночь. Копье она украсила лентами, а к древку привязала колокольчики.