«Я дуну, — кричит волк из старого чёрно-белого мультика, — и сдую твой домик!»
Старинное фото солдатов Конфедерации. Белый дом. Поросят согнали в загон.
Искры болезненно-зелёной статики.
Ведущий новостей сидит за столом, смотрит в камеру, открывает рот…
Кадры горящего Пентагона, снятые на дрожащую в руках камеру. Снова ведущий:
«Леди и джентльмены, боюсь, у нас ужасные…»
Голубые помехи. Красные. Армия разрисованных танков входит в Вашингтон.
«Простите, у нас некоторые...»
Вертолёт снимает невероятно большую толпу, окружённую пылающим Пентагоном, тысячи, если не миллионы, людей взбираются по его стенам.
«Леди и джентльмены, я боюсь…»
Камера падает со штатива. Крики, громкий шум, перед объективом проносятся ботинки.
Экран гаснет. Квартира погружается во мрак. В темноте исчезает моя богатая меблировка. Экран остаётся чёрным ещё пять минут, затем стрелки часов встают на 15:00 и флаг США гордо махает, постепенно исчезая, пока нарастает музыка и прокручиваются картинки с восхитительной едой. Канал ЛОТОС возобновил свою работу.
Пищит рация. Я беру трубку.
— Это случилось, — говорит мистер Атвист.
— Всё получилось?
— У нас больше шансов победить на выборах, но всё равно, будет нелегко.
Множество других кандидатов тоже захотят поучаствовать.
Я разглядываю цветные картинки, случайно вспыхивающие на экране. Каналу не хватает той поддержки, которая у них была. Он поменяет направление и будет вращаться, как самолёт с мёртвым пилотом, пока однажды на станции не закончится энергия.
— Мы вели себя тихо, — говорит мистер Атвист. — Мы осторожничали, когда закладывали фундамент, и это хорошо. Мягкой силе своё время. Но если мы собираемся перестроить эту страну и сделать её такой, какой она должна быть, нам нужно хорошо потрудиться. Ты готов к этому?
Я смотрю в телевизор. Не отвечаю.
— Я спросил, ты готов хорошо потрудиться, малыш? Разбуди свою секретаршу, если тебе нужен флаффер.
— Что ты планируешь? — я испугался, услышав, как тихо это прозвучало.
Маленький дрожащий звук, который напомнил мне о мальчике, который прятался на крыше за трубой. Я говорю себе, что просто уже поздно. Я просто устал. Обессилен и истощён суровым режимом индульгенции. В моей постели спят две женщины из компании, зловоние дыма и запах тел смешивается в прогорклый парфюм. Одна из них — моя помощница. Вторую не могу вспомнить. Они — мои болеутоляющие, которые я принимаю, чтобы проще переживать сомнения. Они подтверждают мой выбор, давая в качестве награды свои тела, извиваясь в большой кровати в моей большой квартире, где я наблюдаю за концом Америки в максимальной безопасности и комфорте. Это — вершина, разве нет? Как мой путь может быть неверным, если он привёл меня на вершину?
— Будь в конференц-зале через час, — говорит Атвист. — Мы поднимем тост за Америку и поговорим о том, как приготовить её тушку.
Рация в руке кажется такой тяжёлой. Я роняю её и смотрю на мигающее безумие в телевизоре. Я чувствую странное желание расплакаться, но душу его внутри.
— Ты в порядке?
Моя помощница сидит на краю кровати и смотрит на меня.
Я встаю и надеваю брюки, набрасываю серебристую рубашку.
— Ты уверен, что хочешь пойти?
— Должен.
— Я думала, ты всегда делаешь только то, что хочешь.
Я пронзаю её предупреждающим взглядом, и она замолкает. Застёгиваю рубашку и тянусь за красным галстуком.
Снаружи, на девяносто этажей ниже моих огромных окон, город корчится в лихорадке, улицы трещат от паники, выстрелов и пожаров. Но всё, что я вижу — Башню Свободы, сверкающую в лунном свете и Башню Синопек, насмешливо подмигивающую мне.
Есть здания и повыше наших. Это не вершина.