Монстр, очнувшись первым, попытался снова напасть, но дух, не прилагая никаких усилий, изящно, почти играючи, махнул левой рукой, которую окутали магические фиолетовые спирали, и отросток отвалился, почернел и превратился в бесполезную пыль. Гигант заревел от боли, его спинные щупальца ощетинились и заострились подобно лезвию. Он хаотично занёс следующую конечность, но и её ждало лишь гниение.
Из крупных глаз чудовища полились зелёно-красные слёзы. Он, как ребёнок, оставшийся без всякой возможности атаковать, побежал на обидчика, но это было так смехотворно и нелепо, что дух, вытерев пыль с одежды и внимательно рассмотрев надкусанные ногти, великодушно дождался, пока противник к нему приблизится. Уже после он, не отрываясь от своих увлекательных дел, заставил загнить чужие ноги. Дух длинными прыжками переместился на безопасное расстояние и с жестоким удовольствием понаблюдал за тем, как неповоротливая туша, казавшаяся всем непобедимой, повалилась на землю. Она походила на бездарный кусок мяса, который из-за вони и непрезентабельного вида до конца дня лежал на захудалом прилавке — одинокий и никому не нужный.
Испытывая презрение, дух небольшими шагами добрался до морды монстра, чтобы ещё раз оценить свои старания и поглумиться над ним. Тот не терял надежды подняться, но все его части тела были уничтожены, и он мог только улыбаться и рыдать.
— Какое создание, — заговорил мягким тембром Сокол, и даже монстр, притихнув, одним глазом доверчиво уставился на него. — Живущее поначалу лишь благодаря воле хозяина, не знающее ничего, кроме смиренной рабской доли. И тут его освобождают. Но он не понимает, что ему делать, как быть в этом жестоком мире среди таких маленьких жалких душонок. Поэтому он начинает мстить.
Дух нежно провёл по рельефной узорчатой коже, а после сжал пальцы вокруг кристалла и с корнем его выдернул. Чудовище заревело, но Сокол, поцокав, успокаивающе его погладил.
— Никто не знает, как погубить его. Для всех он — крепость. Без изъянов. Без трещин. Совершенство. Как жаль, что слабости всегда оказываются на видном месте.
Кристалл начал гнить, а вместе с ним и сам монстр, покрывающийся тонкой фиолетовой паутиной. Лес оглушило рычание, следом раздался жалобный скулёж и, наконец, наступила тишина. Монстр превратился в безликий прах, который подхватил ветер и унёс высоко в небо.
— Сокол!
Медея дрожала. Она с надеждой глядела в насмехающиеся глаза и старалась рассмотреть в них хоть что-то напоминающее Сокола. Но они были слишком злы и обижены, и Лиднер медленно погружалась в тяжёлые воспоминания, когда эта же сущность с таким же взглядом стирала с лица земли её отца.
Дух ухмыльнулся и плавно подошёл к Медее. Он, игнорируя личное пространство, беспардонно взял её за подбородок, чтобы показать ей, кому она должна служить.
— Когда обладаешь властью, то становится так просто распоряжаться чужими жизнями.
— Это не ты, Сокол…
— Разумеется, человечишка, — дух улыбнулся ещё шире. — Я лучше. Ведь я Ахерон.
Медея схватила его за запястье, чтобы оттолкнуть от себя, но он был куда сильнее её.
— Сокол, пожалуйста… Стриго и Делеан… с ними что-то не так…
— Мы же выяснили, — Ахерон, сжав её подбородок, намеренно причинил ей боль, — что здесь нет Сокола.
— Хватит! Мне неприятно!
— Бедная маленькая девочка, — он нагнулся к уху Медеи и обжёг её кожу своим дыханием, — поставившая меня выше своего дружка. Какая прелесть.
— Я ошиблась…
— Почему ты дрожишь?
— Я не хотела, чтобы всё так произошло!
— Медея, не обманывай меня. Я вижу тебя насквозь.
Лиднер замотала головой.
— Верни его! Пожалуйста, он…
— Я думал, ты будешь такой же бойкой, как и в самом начале. Но ты никчёмнее, чем он. Он умеет бороться. С ним интересно. А такие, как ты, лишь внешне умеют дерзить, но когда дело доходит до их души, — Ахерон прикоснулся к солнечному сплетению Медеи, — то они теряют созданный с таким трепетом образ и превращаются в размазню.
— Сокол, я знаю, что ты там… Пожалуйста, не позволяй ему управлять собой!
— Ха, — Ахерон со скучающим видом переместил ладонь на шею Медеи, затем провёл костяшками пальцев по выпирающим ключицам. — Даже не пытайся. Его здесь нет. И больше никогда не будет. Но зато есть я, и я требую к себе уважения.