Я проснулась от гула холодильника и электронного писка будильника. Линь не вернулась. Был выходной, была еда в холодильнике и была я наедине с безмолвными серыми стенами и таким же бесцветными окнами. Я включила телевиз в надежде, что звуки человеческой речи и мультфильмы рассеют эту ноющую тишину. Но в итоге тревожная тишина сменилась таким же тревожным шумом. Новости пугали текущими проблемами и кадрами нескончаемых боевых действий, взрослые фильмы были недоступно сложны узловатой структурой своих сюжетов, а детские передачи и мультфильмы не давали ощущения спокойствия и я постоянно возвращалась в реальность квартирного одиночества. Я снова залезла на подоконник и просидела там весь вечер. Кажется, я там и заснула. На следующее утро зияющая пустота квартиры стала невыносима.
Я оделась, открыла дверь и вышла на улицу. Воздух пах жареным мясом, бензином и чем-то сладким. Вокруг ходили люди — большие, шумные, смеющиеся. У них всех была цель. Были мысли. Планы. Никто из них не выглядел одиноким. Я шла вдоль стены, касаясь пальцами холодного бетона, и мне казалось, что где-то во мне так же застывает, холодея, большая бетонная стена. Я была маленькой, а стена огромной.
Этот мир вокруг меня был настолько живой и яркий, что казалось, будто его можно потрогать: огни, звуки, запахи, движение. Хаос улицы неуловимо образовывал странный порядок, который тут же на глазах распадался на части. Я подошла к женщине в красном пальто и тихо сказала:
— Извините…
Но она не услышала.
Я попробовала ещё раз — громче:
— Извините, вы не знаете, как…
Она даже не обернулась. Просто пошла дальше, только запах её духов на некоторое время повис в воздухе, но и он скоро растворился в потоке безустанно снующих прохожих и мелькающих фар автомобилей.
Я стояла в тусклом луче уличного фонаря и разглядывала людей. Они проходили даже не мимо, а словно сквозь меня, будто я была прозрачной. Через дорогу напротив я увидела своё отражение — девочка с черными волосами, невыразительной внешностью и сбившейся чёлкой на лбу. И взгляд, полный безжизненной пустоты, как будто я прихватила его с собой из квартиры своей опекунши. Я простояла у этой витрины ещё два часа, наблюдая за улицей, и на меня никто так и не обратил внимания. Я была невидима. Я была ничто.
Через некоторое время после того, как я вернулась с улицы, во входной двери щелкнул замок, и Линь вошла в квартиру. Она пахла увядшими духами, сигаретами, алкоголем и чем-то странным и чужим. Или кем-то. Я сидела на подоконнике, но уже никого не ждала.
— Ну как ты тут? — спросила она, снимая пальто. — Я что-то задержалась.
Я ничего не ответила. Она поцеловала меня в макушку, как делают взрослые, когда им становится неловко. Я знала, что теперь всё будет иначе. Никто не обязан возвращаться, даже если пообещал. Теперь я это знала.
Я снова посмотрела на отражение в иллюминаторе. Мой космический двойник в нём смотрит на меня и улыбается. «Усталость. Так бывает», — вслух объясняю сама себе. Но отражение улыбалось, а я — нет. Тьма снаружи больше не кажется пустой, она становится вязкой, сгустившейся жидкостью. Мое отражение поднимает руку ладонью ко мне, сжимает ее в кулак и стучит костяшками пальцев по иллюминатору.
Тук.
Тук.
Тук.
Часть 4. Катаракта бога
Запись 6. Бортовое время на момент записи (181) 07:34:12
Тук.
Тук.
Тук.
Я отчётливо слышу стук. Встряхиваю головой, еще раз смотрю на отражение — на этот раз оно полностью повторяет все мои действия. Но я снова слышу:
Тук. Тук. Тук.
Звук исходит со стороны заблокированной двери. Я знаю, что там шлюз, противоположная гермодверь которого ведёт в медицинский отсек. Кажется, в момент аварии там находилась Анита Шарма, наш медик. Я хватаю стальной штатив для энергоблоков и, держась одной рукой за страховочный поручень, начинаю бить по стене. Двери герметичны и глушат звуки в отсеках, но внутренняя обшивка металлопластика резонирует и звучит гулко.
Ду-м-м. Ду-м-м. Ду-м-м.
Прислушиваюсь. Слышу снова заветные «Тук. Тук. Тук». Значит не показалось.
Я бросаюсь к интеркому, набираю медотсек напрямую. Жду. На той стороне коммуникатора после нескольких секунд протяжных гудков прорезается женский голос:
— Да…
— Анита? Это ты?
— Эя?
— Да! Анита, что происходит? Как ты? С тобой еще кто-то есть?