На полу, в квадрате солнечного пятна, обхватив колени руками, сидит 12-летняя девочка. Тьма сгустилась вокруг неё. Лицо её скрыто, но я знаю: это я сама. Внезапно ощущаю вкус соли во рту, будто плачу, но слёз нет.
Я никому не нужна. Мне 12 лет. Мы переехали в новый район, так как оставаться в старом было совсем небезопасно. Силы ОЕБ[6] теснили нас, отгрызая район за районом. Через несколько лет мы отобьем нашу землю обратно — взрытую, перепаханную, усеянную горелым радиоактивным металлом, с пустыми глазницами окон и перемолотыми челюстями подъездов одиноко стоящих остовов зданий.
Этаж средней школы, в которую я перешла, пах застывшим временем, скверной электрикой и чем-то неуловимым — смесью мальчишеского пубертата и девчачьих дешёвых духов. Это время кажется мне выцветшим, как старая бумажная фотография: стёртые лица без имён, бессмысленная суета на переменах, перешёптывание на уроках и звонки, иногда перемежающиеся с сигналами тревоги.
Я уже умела быть тихой. Настолько тихой, что моё отсутствие могли заметить только на перекличке. Меня никто не обижал — скорее просто не замечали. Я привыкла быть невидимкой для одноклассников ещё в прошлой школе, исчезнуть для всех в этой для меня не составило никакого труда. Моим любимым развлечением на длинных скучных занятиях было наблюдать за тем, как по коробу коридора медленно и косо ползёт солнечный квадрат оконного света. Мне нравилось думать, что этот свет — живой. Что своей простой и яркой силой он легко разгоняет любую тьму, нисколько не смущаясь её плотной и густой ткани. Квадрат дополз до середины противоположной стены, когда учительница сказала: «Напишите короткий рассказ и прочитайте его вслух. Пусть это будет что-то про дружбу».
Дружба и одиночество несовместимы. Для дружбы нужны двое, а я уже тогда привыкла, что для меня всё и всегда существовало в единственном числе: одна тарелка, одна ложка, одно одеяло, одно утро. Одна я. Я не знала, каково это — дружить. Но я всё равно написала — про девочку, которая жила в доме, полном зеркал. Она разговаривала со своим отражением, делилась секретами, смеялась с ним. А потом поняла, что отражение — её единственный настоящий друг, потому что оно никогда не уходит.
Когда я читала рассказ, в классе было тихо. Сначала. А потом кто-то из мальчишек хихикнул:
— Она что, разговаривает сама с собой?
Другой подхватил, тянуще, как по команде:
— Ду-у-рочка с зеркалами!
И ещё:
— Призрак! У-у-у-у!
Учительница спохватилась и одёрнула зубоскалов, но уже было поздно. Кличка приклеилась.
«Призрак».
Сначала её шептали в коридорах. Потом мне в спину. Ради развлечения писали мелом на моей парте. На уроках рядом со мной старались не садиться. Да, это было то же самое одиночество, но теперь оно стало осмысленным, живым. В тот день, когда меня высмеяли из-за рассказа, я задержалась в классе. После того, как все разошлись, я села прямо в центр уже сползшего на пол солнечного квадрата и заплакала. Я помню это, потому что больше я не плакала никогда.
В выпускной день учительница сказала: «Эя, ты, наверное, станешь учёной. Ты всегда молчишь, а значит, много думаешь». Нет, просто я не хотела снова оказаться среди тех, кто уйдёт. Я вижу двенадцатилетнюю девочку на полу запертого отсека и снова чувствую эту соль на губах и боль где-то глубоко внутри — бескрайнюю, как космос за иллюминатором, пустоту.
Я закрываю лицо руками и откидываюсь на спинку кресла — и вдруг чувствую, как чьи-то ладони накрывают сверху мои. Пространство начинает дрожать. Вспышки цвета разрывают черноту. И вдруг мне становится очень легко. Такая простая и такая сложная мысль пронзает грудь и переполняет меня — я ведь никогда не была одна. Тьма и свет всегда были со мной. Они учились у меня, отражались во мне и защищали меня, а теперь позволили мне себя увидеть.
Когда исчезают все голоса мира, остаётся не тишина, а сокровенный голос вселенной. Не тьма — а пространство, где свет ещё не обрёл форму. Одиночество не страшно, потому что страх — это не чувство. Страх — это эмоция. Когда перестаёшь бояться, понимаешь, что Одиночество не существует. Я просто жила в другом измерении — в стороне от всех. Искала себя во взглядах, в словах, в тепле других тел и рук — потому что было страшно заглянуть в пустоту. Но одиночество — не пустота, а тишина, в которой начинаешь слышать себя.
Я открываю глаза и смотрю в иллюминатор. Но вместо темноты космического пространства я вижу морское небо. Я знаю, что это морское небо. Небо переливается цветом: из синего оно превращается в зеленое, зеленый сменяется фиолетовым, фиолетовый распадается на оранжевый и жёлтый. Я слышу шум моря. Я перевожу глаза выше и нахожу солнце. Я смотрю на него не жмурясь — из белой точки оно превращается во всеобъемлющий белый свет. Я есть свет, и я есть тьма.