— Превосходный бал, — согласился с ним Алекс. Он сделал шаг назад, пропуская в контору Мишеля. В кабинете он указал ему на стул перед собой.
Мишель, отодвинув его в сторону, устроился на нем поудобнее, вытянув ноги и положив на колени кнут.
— Я что-то не заметил, чтобы вы все свое время уделяли танцам, — отпарировал Алекс.
— Я не очень люблю танцевать. Но мадемуазель Кроули, Орелия Кроули, оказала вполне благоприятное впечатление на любителей, как вы находите?
— Вполне с вами согласен.
— Ну, как ваши клиенты? Они готовы начать обсуждение возможного компромисса?
— Нет, — ответил Алекс. — По сути дела они наотрез отказались встретиться с вами, Жардэн, ни здесь, у меня, ни у себя, в Мэнсе.
— Очень жаль. — Жардэн начал лениво водить черенком кнута по полу. — Надеюсь, вы возьмете на себя их защиту, если мы обратимся в суд?
— Нет, но, несомненно, адвокат найдется. Может, кто-нибудь из Дональдсонвиля.
Рука Жардэна остановилась, кнут в ней замер, и он уставился на Алекса.
— От моих услуг отказались из-за того, что я им предложил полюбовное соглашение между вами. — Алекс вполне удовлетворился таким признанием. — Следующий ход за вами, Жардэн.
— Вот почему вы не танцевали на балу с Нанетт, — воскликнул Мишель. — Вы из-за этого поссорились?
Алекс с равнодушным молчанием бросил на него ответный взгляд.
Жардэн расхохотался.
— Ничего себе, будь я проклят? Ну, а как теперь с помолвкой?
— Какой помолвкой? — вежливо осведомился Алекс. — Разве вы не помните, что они носят траур?
— Да, да, извините. — Мишель встал. — Сообщение об этом так и не было официально оглашено, не так ли?
— Нет, не было. Если мы с вами уже не противники, — сказал Алекс, — не смогли бы вы удовлетворить мое любопытство, Жардэн. Вы на самом деле не знаете той женщины, которая родила Орелию? Или же Кроули сказал вам?
Глаза у Мишеля заблестели.
— Кроули не открыл мне, кто она. Ни мне, ни кому-либо другому, насколько мне известно. Но ведь любому ясно, что Орелия — это высший класс, правда?
— Любому? Вы, вероятно, забываете о моих прежних клиентах.
Мишель пожал плечами.
— Отрицать это — в их интересах.
— Вероятно, сами вы не верите тем слухам, которые здесь постоянно циркулируют, если, как я понял, вы уверяете своих друзей в том, что подумываете о браке с этой юной леди.
Жардэн колебался.
— Ну, об этом говорить пока еще рано, — беспечно сказал он. — Так, к слову пришлось, и я не думал, что кто-то начнет всерьез повторять мои необдуманные слова, — он повернулся к двери. — Значит, вы вышли из игры? В таком случае пожелайте мне удачи, Арчер!
— Желаю всего наилучшего! — радушно сказал Алекс. Поднявшись, он проводил Жардэна до двери. Глядя, как он забрался в седло, как перевел лошадь на рысь, он подумал: "Лжет". Кроули, может, ему ничего и не сказал, но Мишель Жардэн знал, кто была мать Орелии.
В глубокой задумчивости он подошел к письменному столу. Он всегда сомневался в притязаниях Жардэна на тесную дружбу с Иваном Кроули. Но если информацию о родственном отношении Орелии к семье Кроули не сообщил ему сам плантатор, то каким образом она к нему попала? "Может, — подумал Алекс, — ему следовало побыть подольше в Новом Орлеане, чтобы выяснить как можно больше о самом Жардэне"?
Очистив стол от бумаг, надев шляпу, он, заперев контору, пошел пешком домой, в пансион, где распорядился, чтобы горничная оставила место и для него за обеденным столом. Усевшись на стуле по правую руку от мадемуазель Клодетт, он увидел, как в столовую вошли мадемуазель Орелия и мадам Дюкло.
Поднявшись, он отвесил поклон. Они прошептали свои приветствия. Мадемуазель сказала что-то слуге, и он тотчас подал суп. Сама хозяйка молча сидела во главе стола, с хмурым лицом, с грузными, отяжелевшими чертами, но Алекс счел ее поведение скорее признаком застенчивой сдержанности, чем неудовольствия. Они ели в полной тишине.
Алекс размышлял над тем, кто подарил это платье Орелии — Жардэн? Она очень хорошо выглядела в нем, с этим глубоким декольте и свободными широкими рукавами, в трауре, который служил великолепным фоном для ее золотисто-красноватых искорок в волосах и рыжевато-карих глазах.
"Лицо у нее красиво с любой точки зрения", — удивлялся он. Всякий художник будет без ума от прекрасного изгиба бровей над миндалевидными глазами, точеных скул, от мягкой линии щек, наплывающих на ее твердый подбородок с чуть заметной ямкой посредине. А как у нее была посажена голова на длинной, нежной, грациозной, словно стебель цветка, шее…