— Добрый день, дорогой, — сказала Нанетт с нарочитой веселостью, которая лишь выдавала ее нервозность. — А ты подожди здесь, — сказала она девушке, входя в кабинет Алекса. — Закрой дверь, — приказала она.
Алекс проигнорировал ее распоряжение.
— Что тебе нужно, Нанетт?
— Я приехала, чтобы покончить с глупым недоразумением. — Она подняла на него влажные, умоляющие глаза. — Ты любишь меня, Алекс, и я люблю тебя. Для чего позволять этой маленькой подружке Мишеля, ее сладким грезам, разлучить нас с тобой?
Отойдя в сторону, чтобы ее не видела из приемной горничная, она протянула к нему руки, — губы ее дрожали, искривляя улыбку, а голубые глаза сияли из-за пролитых, все еще стоявших в них слез.
Ужасно взволнованный такой картиной, Алекс сделал к ней шаг навстречу под наплывом воспоминаний, похожих на разбросанную колоду карт: вот она золотоволосая маленькая девочка, которую он впервые увидел, когда был робким мальчиком, вот его юношеские мечты о ней, вот ее дрожащие губы при первом поцелуе, вот безумный сезон светских балов и выездов на охоту, вот эти милые другие развлечения после его возвращения из Гарварда, когда с полдюжины других кандидатов соперничали за ее благосклонное внимание к себе… Вот та радость, которую он испытывал, когда выиграл состязание.
Но потом он снова мысленно услыхал этот капризный голос:
"Семья твоей матери пользуется дурной репутацией из-за своего расового дальтонизма!" — в котором звучала злоба, и сердце его стало холодным, как лед.
— Ты, Нанетт, не взяла обратно своих слов, — тихо напомнил он ей.
— Ну, что я такого сказала, — спросила она с улыбкой. — Я ведь была так рассержена! Я даже не помню!
— Но я так просто этого забыть не могу, — сказал он. — Мне бы очень хотелось, но…
У него перед глазами стояло лицо матери, когда она рассказывала ему об убийстве ее единокровного брата. Оно мешало ему видеть Нанетт. Это изменило все, и его самого и его будущее. Навсегда.
— Сказанные в гневном запале слова несут истину!
Улыбка исчезла с губ Нанетт.
— Алекс, прошу тебя…
Он положил ей на плечи руки, чтобы повернуть лицом к двери, но она вдруг порывисто обняла его за шею и, наклонив голову, осыпала поцелуями.
— Боже мой, Боже мой, Нанетт! — кричал он, испытывая душевные страдания и пытаясь избежать ее влажных губ.
— Ты любишь меня, Алекс, — упрямо повторяла она, переходя на рыдания. — Скажи, что любишь меня!
Ему удалось разжать ее руки и подтолкнуть к двери. Ее горничная вскочила на ноги, лицо ее исказилось в тревоге.
— Отвези свою хозяйку домой, — сказал ей Алекс.
Чернокожая девушка, обняв Нанетт за талию, бросила на Алекса укоризненный взгляд. Она принялась утешать рыдающую хозяйку.
Алекс, проводив их до кареты, помог взойти в нее. Потом, вернувшись в кабинет, он, закрыв за собой дверь, обхватил ладонями лицо.
— Ах, Боже, Боже…
8
Ранним утром Клео выехала верхом в сопровождении грума по обычному маршруту, пролегавшему мимо бараков, монастыря Святой Урсулы и дальше по дороге на набережной. На ней была бутылочного цвета "амазонка", украшенная темной тесьмой, и маленькая шляпка такого же цвета, лихо надвинутая на ее мягкие черные волосы.
Едва рассвело. Через поднимающийся с реки туман были различимы огни на верхушках невидимых кораблей, стоявших на якоре. Запах темных жареных кофейных бобов, казалось, пропитал сырой воздух, в котором уже чувствовались благовония цветов лимонного дерева и жасмина.
Сидя в седле, Клео думала с болью в сердце о Мишеле Жардэне. Вот она снова осталась одна, женщина без любовника. Она до сих пор скучала по Линю, который был и любовником, и другом, и мудрым учителем, и все чаще сожалела о том, что отдалась Мишелю Жардэну, но она все же скучала по нему как по искусному любовнику. Он отлично умел не только разжечь ее страсть, но и удерживать ее, отказывая ей в этом.
"Нет, другого такого мужчины, как Ли Хинь, уже у меня не будет", — печально размышляла она. Он всегда точно знал, что ей нужно, всегда терпеливо ждал, когда она созреет до того, что он предлагал ей. Она жила в его доме целый год до того, как они стали любовниками. Именно столько ей понадобилось, чтобы восстановить душевные силы после ее болезненного разрыва с первой своей любовью, а также с сопровождающими ее горем и разочарованием. Она так до конца и не пришла в себя после потери своего ребенка. Эта рана до сих пор кровоточила у нее в груди.
Хинь открыл перед ней новый мир, мир книг, музыки, человеческой истории, и их взаимная любовь становилась только богаче от того, чему он обучал ее. Но он наставлял ее и во многом другом: как правильно распознавать мужчин, особенно азартных игроков; кому можно доверять, а кому нужно отказать в своем гостеприимстве. Когда Хинь умер от желтой лихорадки, она уже была вполне способна принять на себя управление его игорной империей, а его отлично обученные служащие поклялись точно в такой же преданности ей.