- Viens avec moi! (идём со мной)! – Селяви кивнул в сторону и потрусил прочь от могильной плиты.
Василий нехотя поднялся, смахивая слезу, и поплёлся следом. Колыбельная, тёплый домашний хлеб, вафельные полотенца, ромашки на кухонном столе и замороженные пельмени ручной работы в морозилке – о матери он помнил очень многое. Картинки, запахи, ощущения. В его детстве мать была центром вселенной, она сама была целой Вселенной. Большой и сказочной планетой, полной любви и радости. Тихая скромная женщина с большим сердцем. Куда Жан-Жаку Руссо до любящей матери! Никто и никогда не способен воспитать сына лучше, чем мать.
Василий не бросал мать, он просто вырос. Как это происходит со всеми детьми. Жил своей жизнью, своей семьёй. И нет ничего странного в том, что родители уходят раньше, но всё равно это больно. И Василию было больно, тем более, что об уходе матери он не знал. Его гнев на Селяви был случайным, спонтанным, и Василий уже раскаивался и подбирал слова извинения, но тут пёс остановился. Прямо перед ними был чей-то склеп. Крошечный старинный, что называется «на одну персону», с крошечной же дверцей. С облезлыми стенами и замысловатыми надписями.
- Ты думаешь, я ничего не чувствую? Ну что ж, у тебя будет возможность - это проверить – почувствовать то же, что и я. Allons-y! (Идём!) – заявил пёс.
Он подпрыгнул и надавил передними лапами на дверцу. Та скрипнула и провалилась. Не открылась – именно провалилась, болезненно скрипнув ржавыми петлями. На Василия повеяло могильной сыростью.
- Ты хочешь меня замуровать? – усмехнулся Василий и не двинулся с места.
- D'accord (ну ладно), - согласился Селяви, - Обойдёмся без таинственных дверей, я просто хотел как-нибудь поэффектнее. Но… хватит и щелчка пальцем. - он посмотрел на свою лапу. – Я хотел сказать: удара хвостом, например, – и хлопнул хвостом по стенке склепа.
Сверкнула молния, на соседнем дереве сухо треснула и с шумом повалилась на землю огромная ветка, а где-то в отдалении отозвался «ухом» филин.
- Впрочем, так тоже эффектно, - хмыкнул Селяви.
А у Василия зачесалось за ухом – так противно и настойчиво, что он решил немедленно этим заняться. На ходу было неудобно, и он пристроился задом прямо на чью-то могилу. Наклонил голову, потянулся вниз и стал лупить по уху что есть мочи… лапой. ЛАПОЙ! ЛААААПООООЙ!
- Alors, qu'est-ce que tu ressens? (Ну, и что ты чувствуешь?) – склонился над ним Селяви, который тоже преобразился. Две руки, две ноги, ноль хвоста и спортивный костюм, который только что был на Василии.
- Je ne comprends rien! (Я ничего не понимаю!) – Василий ошарашенно уставился на своего двойника, повёл носом – принюхался, поднял руку взглянуть – обнаружил вместо неё лапу. Попытался осмотреть другие части тела и завертелся волчком, а когда вместо брюк он обнаружил хвост, а вместо всего остального шерсть, чуть не заскулил от ужаса!
- Я же говорю: у тебя теперь есть возможность всё почувствовать на собственной шкуре! Voilà! – совершенно беззлобно констатировал Селяви.
Ухо зачесалось снова. А потом под хвостом. И лапы. «Это нервное!» - подумал Василий и впился зубами между пальцами.
- Слушай, у тебя блохи были? – спросил он у пса и взялся за другую лапу.
- У меня? У меня блох не было! – возмущённо ответил Селяви. – Я домашняя, чистоплотная собака! Был. – в этом месте пёс споткнулся. - А у себя сам проверь! Мало ли…
Зуд прекратился так же внезапно, как и начался. Василию захотелось прилечь, и он повалился на бок, откинулся. Посмотрел на звёздное небо.
- Combien d’étoiles! (Сколько звёзд!) Un, deux, trois.., - стал он считать.
- Блохастый звездочёт! – усмехнулся Селяви.
- Voie lactée (Млечный путь)! – Василий пропустил обиду мимо ушей, - Я всё детство мечтал по нему прогуляться…
- Et alors? (И что)?
- Детство кончилось. Не успел.
14.
- Je pense (я думаю), беда человечества в том, то вы даже самые фантастичные и невозможные вещи очень скоро начинаете воспринимать как должное, словно так и надо. Vous êtes majeur. У вас это признак зрелости. Как бы. Но даже если детство закончилось, то умение восхищаться, удивляться, радоваться – почему бы им не остаться?! – Селяви в образе человека пристроился рядом с псом (который, на самом деле, был Василий) и приобнял приятеля.
- Tu es comme ça (Сам ты)! Блохастый философ! - беззлобно ответил тот.
Рука сама собой сгребла собачье ухо и стала его теребить. Василий из удовольствия изогнулся в дугу и неприлично развалил задние лапы. Теплая ночь приятно обволакивала, успокаивала. Небо моргало множеством звёзд и гипнотизировало, усыпляло. Сверчки осмелели и подтянули оркестр со всей округи. Василий бродил глазами вдоль Млечного пути, а Селяви всё чесал и чесал собачье ухо. Рука постепенно замедлилась и, наконец, ослабла, а глаза закрылись. Сон овладел обоими.