- Tu veux du thé? (Хочешь чаю?) – вдруг спохватилась Валери. – Что же это я? Veux-tu manger? (Ты же, наверное, голоден?) – и убежала на кухню, всучив ему альбом.
Оставшись один, Василий сосредоточенно стал рассматривать каждый снимок, вглядываясь сперва в любимое лицо, потом ища сходство в лице крохи. На кухне что-то хлопнуло, щелкнуло, зашуршало и закипело.
- Bois-tu avec du sucre? (Ты с сахаром?) – крикнула Валери и не дожидаясь ответа, тут же спросила новое. – J’ai un gâteau! (У меня есть пирожное!) Твоё любимое «Корзиночки» - будешь? – добавила:
- Viens ici tout de suite! (Иди уже скорее сюда!)
- Буду, – буркнул Василий под нос и улыбнулся, пошарив в карманах, вспомнив свои собственные «Корзиночки».
Глянув на дверь, вытащил портрет Валери и торопливо сунул его в карман. Захлопнул альбом и, положив на стол, отправился к ней на кухню.
- Bien sûr! (Конечно буду!) – повторил он, стоя на пороге.
Кухня была всё та же. Кофейные зёрна на обоях, скатерть в мелкий лиловый цветочек, тюлевые шторы, перевязанные изящной лентой, томик Жан-Жака Руссо на подоконнике и словарик французского.
- Ты всё ещё веришь в его теорию воспитания? – поинтересовался Василий, кивнув на художественную книгу.
- Je le crois! (Верю!) Тем более, что проверить на практике мне всё равно не удалось, а значит и опровергнуть тоже, - улыбнулась она, разливая по чашкам чай.
Аромат бергамота наполнил пространство, приятно защекотал нос – на Василия разом нахлынули новые-старые воспоминания. Он присел на табурет и потянулся к «Корзиночке». На желтом цветке, на самой его верхушке сидела божья коровка, а на её крошечных крылышках виднелись черные точки – по три на каждом.
- А это правда, что, сколько точек, столько и лет? – насмешливо спросила Валери, проследив за его сосредоточенным взглядом.
- Я не знаю, - пожал плечами Василий.
- Если правда, то почему всегда чётное? Две, четыре, шесть? А куда же девались три и четыре?
- Значит, неправда! - резюмировал Василий.
- écoute! (Слушай), какие глупости приходят в голову, - смутилась Валери, - я столько лет тебя не видела, и говорю какую-то ерунду! Pardonne-moi (Прости!)
- Говори, что хочешь! - Василий, напротив, ничуть не смущался и был готов слушать в её исполнении что угодно – хоть ерунду, хоть глупости.
Включился и зажужжал холодильник, и Василий, машинально посмотрев на него, обнаружил в самом углу, ближе к полу гвоздь и ошейник на нём.
- Это был ошейник Селяви, его любимый, - сказала Валери, заполнив неловкую паузу. – C’était mon chien (Это был мой пёс). Je t'ai dit. tu te souviens? (Я говорила, помнишь?) Он потерялся в лесу.
- Селяви?! – Василий вспомнил, что Валери, кажется, уже называла имя пса, но он обратил внимание только сейчас. – Се-Ля-Ви, - медленно повторил он.
- Да-да! Я завела его почти сразу, как забеременела. Я мечтала, что он будет мне помогать, охранять, следить за коляской, пока я в магазине, например. Глупо, да? Просто мы были совсем одни, совсем… tu n'étais pas là (тебя же не было рядом…)
Валери ждала объяснения, реакции - чего-нибудь. А Василий никак не мог справиться с изумлением и не находил подходящих слов.
А потом они как-то разом устали – от разговоров, эмоций, впечатлений. Чай и «Корзиночки» были съедены, а день подходил к концу. И тогда она спросила:
- Tu restais ici? (Ты останешься?)
- Завтра выходной, я никуда не буду спешить. А ты расскажешь про свою цирковую карьеру, или что там у тебя ещё было? – она спешила говорить, словно боялась, что он откажет, что не останется. Что исчезнет так же внезапно, как и появился.
Но он ответил коротко:
- Oui. Останусь.
16.
Ночью снилось странное. Валери металась в кровати, безуспешно силясь проснуться. Прошлое и настоящее перепуталось и смешалось: Селяви, ребёнок, Василий, университет, клоун с красным носом на вершине огромной мусорной кучи. Время от времени они беспокойно спрашивала сквозь сон: «Tu es là? (Ты здесь?)» - услышав «Да», затихала на какое-то время.
Когда расцвело, в комнате наступила тишина. Занавеска на приоткрытом окне, впуская утренний ветер, чуть колыхалась. На столе в кухне лежали коробка от пирожных и две пустые чайные чашки. Перевёрнутая маленькая ложечка прислонилась к одному из блюдец. Покой и умиротворение.