— Ты зачем пришёл? — её голос был жёстким, как лёд, без страха, но я уловил в нём тончайшую дрожь, так похожую на нервное напряжение.
— Откр-ры-вай, мразь! — проревел снаружи хриплый, заплетающийся голос. — Мои дети тут! Я их видеть хочу! И тебя видеть хочу!
От этого голоса, густого от алкоголя и злобы, по моей собачьей спине пробежала волна инстинктивной ненависти. Это был он, источник её усталых глаз, её разговора по телефону, её сжатых в кулаки пальцев во сне, когда она вспоминала о нём.
— Они спят, а ты пьяный. Уходи.
— Не уйду! Я отец! Я имею право! Идиоты в опеке всё равно на моей стороне! Открывай, а то я дверь вышибу!
Я не думал. Тело отреагировало само. Я выкатился из-под дивана, встал на все четыре лапы и побежал в коридор к двери. Шерсть на загривке встала дыбом. Из горла вырвалось низкое, предупреждающее рычание — такое, какое не должно исходить от домашнего пса. Это был голос зверя, охраняющего своё.
Катя обернулась, её глаза встретились с моими. В них был испуг, растерянность, а потом — короткая вспышка решимости.
— Слышишь? У меня собака. Большая. Очень злая. Она тебя укусит, если продолжишь сюда ломиться.
— Бре-е-ешешь! — заорал он и с новой силой навалился на дверь. Щеколда заскрипела.
И тогда Катя резко повернула ключ и рванула дверь на себя, оставаясь за цепочкой. В щель хлынул смрад перегара, противного одеколона и человеческой грязи.
Он стоял на площадке, пошатываясь. Лицо опухшее, глаза мутные, одежда мятая.
— Вот ты где… — он сипло протянул руку, пытаясь просунуть пальцы в щель.
Я сделал шаг вперёд, подходя по максимуму к двери. Рычание перешло в глухой, обещающий звук, который вибрировал у меня в груди. Я оскалил клыки, которых у обычной собаки в таком количестве и размере быть не должно. Я увидел, как его мутный взгляд наконец сфокусировался на мне, на звере, чьи глаза горели в полумраке коридора не собачьим, а разумным желтым огнём.
В его пьяной браваде что-то дрогнуло. Первичный, животный страх прорезал алкогольный туман.
— Т-ты чего, тварь… — он отступил на шаг, запнувшись о коридорный коврик.
—Я сказала тебе уходить, — голос Кати прозвучал уже тверже, ледяным лезвием. — Следующий раз буду не разговаривать, а сразу звонить в полицию. И скажу, что ко мне ломится пьяный мужчина.
Он что-то невнятно пробормотал, плюнул, но развернулся и, пошатываясь, поплёлся вниз по лестнице. Катя резко захлопнула дверь, повернула ключ и облокотилась на неё лбом, закрыв глаза. Её плечи слегка тряслись.
Я подошёл и ткнулся носом в её сжатую в кулак ладонь. Она разжала пальцы и погрузила их в мою шерсть на загривке, глубоко, с силой, будто ища опоры.
— Спасибо, Дружок, — прошептала она, и её голос снова дрогнул, но теперь от сдерживаемых эмоций. — Ох, спасибо тебе.
Я тихо заворчал, обещая ей и самому себе, что пока я здесь, пьяная тварь не переступит этот порог. Никогда. Магия магией, но иногда нужны просто хорошие клыки и готовность их применить.
Дети вышли в коридор. Роза и Влад подошли к матери и обняли её с двух сторон, молча, крепко, защищая своим маленьким, но стойким тылом. И я на автомате завилял хвостом. Такая маленькая, такая храбрая семья.
У них нет денег на праздничный стол, а у него, у этого бывшего «главы», есть на алкоголь. Ком в горле встал, жёсткий и несправедливый. Я вспомнил свои похождения, прогулки по клубам и ресторанам. Всё, что казалось таким важным. Так уж вышло, что я из обеспеченного рода. Мы, маги, все обеспечены. Мы не знаем, что такое гречка на три дня или вещи «с чужого плеча». Я никогда не чувствовал себя так паршиво, таким бесполезно-богатым, как сейчас.
Я подошёл ближе и прильнул к ним, встал рядом, в это кольцо из трёх человек. Они обняли и меня тоже. Влад уткнулся лицом мне в шею.
—Дружок, ты такой герой, спасибо тебе, — сказала Катя, улыбаясь сквозь слёзы и вытирая их тыльной стороной ладони.
Я не знал, что сделать, чтобы эти слёзы остановились. Хотелось лапой коснуться её щеки, но это было бы странно даже для собаки.
— Я пойду, пожарю нам хлеб на завтрак, — деловито сказала Роза и пошла на кухню.
—А ты, Влад, давай, иди умывайся. Будем завтракать, — Катя провела рукой по волосам сына, и голос её снова стал твёрдым, будто та сцена у двери и не была.
И конечно, мне перепал вкусный, горячий кусочек хлебушка, поджаренный на старой сковородке. Я жевал его с таким же упоением, как и они. Мы — да, именно «мы» — снова смеялись и шутили за столом. Обсуждали, кто какое письмо написал Деду Морозу. Удивительно, но в нашем городе наравне с Санта-Клаусами везде бегали и Деды Морозы — дань тем временам, до открытия врат, когда здесь были только люди. Потом всё перемешалось: культуры, религии, расы.