Я дожевывал свой кусочек и смотрел на Катю. Нет, не просто смотрел, а любовался её движениями, её естественной, не требующей украшений красотой, добрыми глазами и той безграничной любовью к детям, что светилась в каждом её взгляде.
Я задумался. А если бы я встретил её где-нибудь просто на улице… что бы я сделал? Прошёл бы мимо? Скорее всего, да. Ведь я всегда любил всё яркое, броское, громкое. Я замер, затаив дыхание. С чего я взял, что люблю яркое? Почему я так решил? Ни одна из «ярких» девушек в моей жизни не заставила меня остановиться. А Катя… Катя вызвала во мне целую бурю тихих, обалденных, совершенно новых эмоций. Или это потому, что я в роли собаки? Но во сне-то я был собой. И смотрела она на того, человеческого меня, так же лучезарно и доверчиво.
Меня резко обдал страх холодный и пронизывающий. Страх перед проклятием, перед невозможностью вернуть облик. А потом, будто из самой глубины этого страха, поднялась новая, железная решимость.
Даже если я навсегда останусь в этом теле… я проведу эту жизнь — всю собачью жизнь — рядом с этой семьёй.
Эта мысль не была жертвенной. Она была тихой, ясной и твёрдой, как камень. В ней был покой и невероятная, собачья, да и просто человеческая, преданность.
Глава 5
День начался с того, что Катя, надев самый тёплый свитер, посмотрела на меня и сказала:
— Ну что, дружок, пойдём? В одиночку скучно, да и сумки ты, наверное, понесешь.
В её глазах светилась тень улыбки, но я видел решимость. Сегодня был день закупок. День строгого расчёта.
Мы пошли на рынок — не в яркий супермаркет с музыкой, а в тот, что на окраине, где пахнет дымом, специями и живой жизнью. Катя шла быстро, её шаг был лёгким, несмотря на потрёпанные сапоги. Я шел рядом, гордо неся голову, чувствуя себя её телохранителем и компаньоном.
Я восхищался ей. Не как мужчина женщиной, а как существо, наблюдающее за мастером. Она была виртуозом. Подходила к прилавку с овощами, и её лицо становилось открытым, чуть усталым, вызывающим безотчётное желание помочь.
— Иван Петрович, морковочку полегче, ну что у вас сегодня? Ой, так дорого? Да вы что, вон у Марии Николаевны дешевле. Ладно, держите, но пучок петрушки в придачу, а то она у вас вять начинает, — её голос был тёплым, убедительным, без истерики. Она торговалась не из жадности, а из необходимости, зная цену каждой копейке. И продавцы, ворча, но улыбаясь, шли ей навстречу. Они её знали.
Пока она выбирала самые крепкие, но недорогие яблоки, я прилёг рядом, притворяясь спящим, и навострил уши. Два продавца с соседнего ряда, перекуривая, разговаривали вполголоса.
— Катька наша опять вышла воевать, — с грустью сказал один, бородатый.
— Сильная баба. Ломать — не строить. Помнишь, как она тут поначалу ходила? В костюме, с планшетом, взгляд — сталь. Говорят, начальником отдела в той «Солар-Индастри» была. Зарплата… космос.
— Это пока её мудак-муж не влип. — Второй сплюнул. — Не с теми связался и задолжал. Те, с рогами и крыльями, понимаешь ли, терпеть не стали. Пришли, все отжали. Квартиру-то ту, хорошую, в центре, обманным путём на себя переоформил, да и смылся. А её с детьми на улице оставил. Новый замок, вещи не отдали. Чемоданы под дверь, и все дела.
— И с работы выперли, подлецы. Мужик-то её все сливы на неё свалил, бумаги подделал, гад. Она в суды биться, в полицию. Да кому она нужна, одна против таких? Силёнок не хватило. Вот и мотается теперь, по копеечке считает.
— Зато дети у неё… золото. И пса вот подобрала. Добрая душа, не сломалась.
— Не сломалась… Да. Только глядеть больно.
Я слушал, и мир вокруг меня медленно окрашивался в ярость. Такой глубокой, белой, холодной ярости я не чувствовал никогда. Руки сжались бы в кулаки, будь они у меня сейчас. Всё встало на свои места. Эти усталые глаза. Дешёвая, но чистая одежда детей. Школьная форма с чужого плеча. Засаленный халат. Не бедность по нерадивости, а разорённая, растоптанная жизнь. Её вырвали из успеха, из комфорта, из безопасности и вышвырнули на самое дно. А она… она не сломалась. Она торговалась за петрушку, чтобы дети получили витамины. Она шила занавески, чтобы разделить комнату. Она подобрала на балконе непонятного пса и лечила его.
Катя вернулась, положив в сумку яблоки. Она потрепала меня по голове.
— Всё, герой, пошли домой. На ужин будет тушёная капуста с сосиской. Праздник.
В её голосе не было и тени жалобы.Только усталость и тихая решимость идти дальше.