Я шёл рядом, неся в пасти самую лёгкую сумку, которую она мне доверила и клялся про себя магией, которая ещё оставалась во мне, памятью о своём роде. Я клялся, что тот человек, который сделал это с ней, ещё пожалеет. Что он ответит. И что её усталые глаза когда-нибудь снова засветятся тем самым стальным блеском, о котором говорили на рынке. Не злым, а уверенным. И я сделаю для этого всё, что в моих силах. Даже если для этого мне придётся навсегда остаться большим пушистым псом по кличке Дружок.
Целый день я метался по квартире, пытаясь быть полезным. Таскал тапки, приносил Кате моток пряжи, когда она искала его, взгромоздился на стул и носом подтолкнул вазу, которую она не могла достать с верхней полки. Безумно хотелось помогать. Благо, тот тип больше не появлялся — запах страха и моего рычания, видимо, дошёл до его пьяного сознания.
По крупицам, обнюхивая и рассматривая вещи, я собирал информацию. Эта квартира принадлежала раньше бабушке Кати. Мне даже удалось, с невероятным трудом и неловкостью (лапы — отвратительный инструмент для этого), подцепить когтем папку с документами. Квартира была переписана на Катю ещё до брака. Сама бабушка ушла не так давно. И судя по старым, но безупречно чистым углам и вылизанным до блеска полам под старым линолеумом, бабуля была женщиной порядка. Мысленно я поблагодарил её. Этот скромный угол стал для её внучки и правнуков крепостью.
Мы ещё гуляли с детьми. Бегали, кидались снежками — ну, как кидались: они бросали, а я ловил снежные комья на лету, к всеобщему восторгу. Я с удивлением отметил, как мастерски освоил своё новое тело — прыжки, повороты, молниеносная реакция.
Вечер был наполнен теплом. Мы пели дурацкие новогодние песни под гитару Розы (старенькую, с потертым грифом). Смотрели какой-то старый семейный фильм про чудеса, закутавшись в один плед. Потом дети устроили мне банный день. Было немного неловко, когда меня тщательно мыли в тазике, а потом Роза, хихикая, расчесывала мою пушистую шерсть, но я выстоял с достоинством.
И вот теперь я, чистый, довольный и умиротворённый, лежу на своей лежанке рядом с диваном, где уже дышит ровно уснувшая Катя. Я жду. Не просто чтобы исполнить условие проклятья. Я предвкушаю мгновение, когда окажусь с ней там, в пространстве, где я могу быть собой.
Завтра — 31 декабря. Судьбоносная полночь. Но сегодня вечером я хочу другого. Я хочу хотя бы во сне коснуться её руки своей человеческой рукой. Не как маг, не как спаситель. Просто как человек, который восхищён ею. Показать ей свои намерения — не обманные, а самые что ни на есть настоящие. И... я хочу рассмотреть её глаза вблизи. Без спешки, без суеты. Самые стойкие, самые добрые и самые красивые глаза во всех мирах, которые я видел.
Я закрываю глаза, отпускаю сознание, и запах с её подушки уносит меня прямиком в тихое сияние её сна.
Глава 6
Сон начался с серости. Не с небытия, а с густой, давящей серости бетонных стен, бесконечных коридоров и мерцающих люминесцентных ламп. Я бежала. Знакомые до тошноты повороты моего бывшего офиса в «Солар-Индастри» вели в тупик. За спиной — тяжёлое, хриплое дыхание и грубый смех. Они гнались за мной. Те самые, с рогами и ледяными глазами, кому должен был деньги мой бывший. А впереди, у выхода из тупика, стоял он сам. Смотрел не с ненавистью, а с холодным, гаденьким удовлетворением. «Сама виновата, Кать. Надо было быть умнее».
Стены сжимались. Воздух стал вязким. Я прижалась спиной к холодному бетону, чувствуя, как сдаётся не только тело, но и душа. Всё, конец. Больше нет сил бежать, бороться, надеяться.
И тут между мной и ними возникла тень. Нет, не тень — сияние. Тёплое, золотистое, как янтарь на солнце. Это был он, Алекс. Не в деловом костюме, а в той же простой светлой рубашке, что и в прошлом сне. Но выражение его лица было другим — не мягким и улыбчивым, а твёрдым, неумолимым. Он даже не взмахнул рукой. Просто посмотрел на преследователей, и в его глазах вспыхнул такой немой, абсолютный запрет, такая мощь, что те, с рогами, замерли, а потом, рыча от бессильной злобы, попятились и растаяли, как копоть на ветру. Бывший просто исчез, словно его стёрли ластиком.
И остались мы вдвоём в этом сером, безжизненном коридоре. Вся моя броня, всё напряжение, что копилось месяцами, рассыпалось в прах. Ноги подкосились. Я не упала на холодный пол — я упала в его объятия. Он поймал меня, крепко, надёжно, и прижал к себе. И тут я разревелась. Не сдержанно, не тихо, а навзрыд, взахлёб, как не плакала даже в самые тёмные ночи, когда дети спали. Я рыдала в его рубашку, трясясь от давно сдерживаемых эмоций, от унижения, от страха, от несправедливости.