И я проснулась. С чётким вкусом соли на губах и с горящими щеками. В пустой, тёмной комнате, где тихо посапывал на своей лежанке большой пушистый пёс.
Глава 7
31 декабря началось не с ожидания полуночи, а с тихого шороха бумаги и сдержанного детского хихиканья. Я приоткрыл один глаз. В слабом зимнем свете, пробивавшемся сквозь окно, я увидел, как Роза и Влад, на цыпочках, пробираются к дивану, где спала Катя. У них в руках были невзрачные, но тщательно упакованные свёртки.
Они нежно разбудили её. И началось.
Это был не обмен покупными безделушками. Это был священный ритуал любви. Катя вручила детям по свитеру. Но не просто свитеру, а те. что она вязала долгими вечерами своими руками. Для Розы — с оранжевым орнаментом, для Влада — с силуэтом тираннозавра. Их глаза загорелись таким восторгом, будто им подарили целое состояние.
А потом дети. Роза вручила маме картину —свою, которую она сама нарисовала. Это был портрет Кати, но не усталой, а смеющейся, с солнечными бликами в рыжих волосах. Влад, краснея, протянул свою «научную работу» — тщательно собранный из палочек, проволоки и фольги макет солнечной системы, где Земля была украшена крошечными блёстками — «потому что здесь ты, мама».
Катя плакала. Тихими, счастливыми слезами, которые тут же вытирала, смеясь и обнимая их. Они обнимались все вместе, и я, не выдержав, встал и подошёл, втиснувшись в этот круг. Мне тоже достался «подарок» — новый, сшитый из старого пледа ошейник от Розы и резная деревянная косточка от Влада. Я вилял хвостом так, что сметал всё с журнального столика.
И этот дух бесхитростной, щемящей радости задал тон всему дню. Он не был похож на прежние мои декабрьские 31-е — чопорные, наполненные ожиданием фейерверков и дорогих подношений. Это был день посещений. Дверь не закрывалась.
Приходили соседи: тётя Люда из второго подъезда с банкой своего фирменного лечо, дядя Коля-сантехник с огромной булкой домашнего хлеба. Заглянула бывшая коллега Кати, принеся «кое-что к столу» — колбасы и сыра. Даже суровая продавщица с рынка, Иван Петрович, прислал с внуком пакет с мандаринами и орехами. Это не была благотворительность. Это был тихий, молчаливый жест солидарности. «Мы видим тебя. Мы с тобой». Катя принимала всё со слезами благодарности в голосе, и квартира наполнялась не только запахами, но и каким-то невероятным теплом человечности.
К вечеру на кухне творилось волшебство. Из скромных, но теперь объединённых даров, рождался пир. Запах жареной курицы, пряного салата «Оливье», маринованных грибов, домашней выпечки. Это был не просто ужин. Это был царский стол, собранный по крупицам из щедрости сердец. Катя, Роза и Влад суетились на кухне, а я лежал на пороге, наблюдая, как из отчаяния и бедности руками этой семьи и их друзей создаётся настоящее изобилие — изобилие души.
Я смотрел на них — смеющихся, перепачканных мукой, дегустирующих салат, — и чувствовал, как проклятие внутри меня отступает перед простой, могучей силой этого вечера. Они готовились встретить Новый год не с пустыми руками, а с полным столом и переполненными сердцами. И я, маг Алекс, обращённый в пса, был частью этого. Самым счастливым псом на свете, который за одну неделю научился ценить подарки, сделанные с любовью, больше, чем все сокровища своего рода.
Вечер наступил, как волшебство. Они постарались одеться «красиво» — в их понимании. Катя надела то самое чистое платье, что висело в глубине шкафа. Роза заплела волосы в сложную косу, а Влад даже застегнул все пуговицы на своей парадной рубашке. Я лежал на своём месте и смотрел, как они, сияющие и немного смущённые, занимают свои места за столом, который ломился от еды. Их царский пир.
Они ели с таким удовольствием, с таким смехом и шутками, что моё собачье сердце сжималось от нежности. Периодически кто-то кричал: «Смотрите, фейерверк!» — и все стремглав неслись на балкон, врываясь в облака морозного воздуха, чтобы поймать вспышку в небе. Я бежал следом, приветствуя каждый салют весёлым лаем.
Потом пришла соседка Зинаида Петровна, этакая бойкая бабушка, и сунула в руки Кате бутылку дешёвого, но нарядного шампанского.
— Без этого никак, Катюш! На гадание! — настаивала она.
Катя отказывалась,мягко улыбаясь: «Я не пью, Зинаида Петровна, вы же знаете». Но соседка была непреклонна. И в глазах Кати промелькнуло что-то… решительное. Она взяла бутылку.
Когда дети в очередной раз с визгом высыпали на балкон за новым фейерверком, Катя осталась на кухне. Я наблюдал из-за порога. Она нашла маленький клочок бумаги, присела к столу и задумалась. Потом быстро что-то написала, сложила записку несколько раз, поднесла к пламени свечи, которую специально зажгла. Бумажка вспыхнула и превратилась в пепел, который она стряхнула в бокал. Затем налила туда немного шампанского. Рука её не дрогнула. Она смотрела на бокал, а её лицо было печальным и удивительно твёрдым.