— Ты, надеюсь, его в дом не потащишь? — осведомился у егеря Паша.
— Нет! — к радости телохранителя произнес Вольф. — В избе слишком жарко, — пояснил он. — Оставим во дворе!
— Прямо так?
— У меня в сарае есть хорошие доски, — ответил Вольф. — За час я успею сколотить гроб. Вот в него и положим, завтра вырою могилу и похороню.
— Как знаешь, — пожал плечами Паша. — А я пойду чего-нибудь горяченького приготовлю: война войной, а мы с утра ничего не ели! Да и помянем твоего товарища по-человечьи! Петр Семеныч, а вы отдохните, пока мы с Вольфычем все приготовим! А то цельный день по сугробам как сайгаки!
Гроб у Вольфа получился несколько кособоким, но крепким и просторным. Вместе с Пашей они уложили в него Петера. Вольф накрыл тело товарища чистой простыней и положил сверху крышку. После недолгих раздумий он решил её не забивать — хотел еще раз попрощаться с другом перед похоронами.
— Эх, Петька, Петька! — скорбно произнес он. — Угораздило же нас так свидеться! Если хотя бы лицом ко мне полз… Я может быть… — судорожно сглотнул и смахнул набежавшую слезинку. — Прости, друг!
В избушке было жарко натоплено — Паша не поскупился, от души подкинул в печку дровец.
— Давай, хозяин, мы тебя уже заждались, — произнес Петр Семеныч. — За Рождество мы с утра пили, а теперь за упокой… Паша!
— Уже, Петр Семеныч! — На этот раз Паша поставил на стол литровую бутылку водку.
— Коньяк за упокой пить — это как-то по-пижонски! — пояснил Петр Семеныч. — Водка она правильней!
Паша плеснул водки в четыре стакана, один из которых отодвинул в сторонку и накрыл кусочком хлеба. Вольф, уже хоронивший в этом мире старого егеря, знал, что так положено. Такой обычай… Русский обычай, который немцы в его родном мире выкорчевали с корнем!
— Это для Петьки? — все-таки не удержался и спросил он.
— Для него, — ответил Петр Семеныч. — Пусть земля ему пухом! Хоть и не знал я этого парня, но если ты, Вольфыч, говоришь, что это был настоящий мужик, я тебе верю! Не чокаясь! За хорошего парня Петра…
— Прости меня, Петруха! — прошептал Вольф и залпом выпил стакан водки.
— Налей еще, Паша, — попросил он, не закусив предыдущий.
Паша налил, Вольф стремительно влил в себя спиртное и вновь не прикоснулся к еде.
— Вольфыч, ты закусывай, закусывай! — нахмурился Петр Семеныч. — Этим ты никому ничего не докажешь!
— Да понимаю я, Петр Семеныч, да ничего с собой поделать не могу! Выть, словно псу, хочется! Ведь у меня никого ближе-то и не было! Ни жены, ни детей, а родителей своих я почти и не помню…
— Я ведь тоже родителей своих не помню, — Петр Семеныч обнял Вольфа за плечи. — Детдомовский я! Потом по малолетке зону потоптал, авторитету набрал — короновали законником… А после перестройки — в большие люди выбился! Банкиром стал! Паша, наливай еще по одной! За упокой души раба Божьего Петра…
Паша разлил водку по стаканам, быстро выпил свою порцию и кинулся к дверям.
— Ты куда? — осоловев от выпитого, поинтересовался банкир.
— По малой, — ответил Паша.
— Ты лампочку во дворе включи, — посоветовал Петр Семеныч, — все ж сподручнее.
Паша щелкнул выключателем, накинул на плечи егерский тулуп и выскочил за дверь. Через секунду он влетел обратно с побелевшим лицом и трясущимися губами, забыв даже закрыть за собой дверь:
— Там… Там… Там…
— Дверь закрой! Хату выстудишь! — рявкнул Петр Семеныч.
Паша заторможено прикрыл дверь, продолжая бормотать:
— Там… Там…
— Да чего там случилось? — не выдержал банкир.
— Я во двор по маленькой вышел…
— Ну?
— А у кабанчика нашего, не разделанного, шебаршиться кто-то, — голос у Паши дрожал от волнения. — Ну, думаю, зверь, какой: волчара, либо лиса… Шикнул я… И в лес тень какая-то метнулась… на человеческую похожая! Я глазами по сторонам зыркнул, а у гроба крышка валяется… А внутри никого!
— Что? — не поверил Петр Семеныч. — Что ты несешь? Куда мог труп деться?
— С-с-сами п-проверьте! Нету его в гробу!
— Так он жив! — с криком кинулся к дверям Вольф, но банкир цепко схватил его за рукав.
— Охолони, Вольфыч! Как он может быть жив с такими-то ранами? Ты же сам видел! И морозец на дворе нешуточный, под тридцадку давит!
— Точно, — егерь вновь уселся на свое место. — Когда мы с Пашей его в гроб укладывали, он застыл уже… Затвердел, словно деревяшка.
— Чертовщина какая-то… Проверим, Вольфыч? — Петр Семеныч вышел из-за стола, накинул куртку и поднял за ремень один из сваленных в углу автоматов.