Я часто ловил себя на впечатлении, что Петр Миронович по-юношески безоглядно влюблен в людей. Он много в жизни пережил и видел всякое,— и не сомневаюсь, встречались ему и негодяи, и двурушники, и пустозвоны, да и руководителем он был требовательным, а порою и жестким,— а вот постоянно искал в людях доброе. Иногда обидно и горько ошибался, но скольким помог, в скольких разглядел глубинное, поддержал, а то и подтолкнул к риску, к рывку в неведомое… Еще одну черту Петра Мироновича хочу подчеркнуть и особо отметить — интеллигентность. Она была во всем его поведении, в самой сути как человека, как представителя родного народа. Крестьянский сын, знавший истинную цену земного труда, он искренне тянулся к тонким духовным богатствам, своей немалой властью старался помогать их умножению, заботился о талантах и равноправно, без высокомерия и заискивания, дружил с ними. Я помню его поистине сыновнее, в чем-то даже благоговейное отношение к Петрусю Бровке, его уважительное внимание к Ивану Мележу и Янке Брылю, его спокойную надежду на Василя Быкова в самые трудные периоды его творческой судьбы. А как он радовался звонкому слову Рыгора Бородулина и жалел, что редко его слышит!.. Когда я, склонив голову, стою в печальной Хатыни или у монументных памятников Янке Купале и Якубу Коласу в Минске, каждый раз вспоминаю, как много личных усилий и государственной ответственности вложил он в их создание… Конечно, я знал не «всего» Машерова — государственного деятеля, партизана, человека. Я соприкоснулся с малой частью его многогранной жизни, но и это прикосновение оставило незабываемый след. И в мои жизненные университеты он тоже вошел Учителем, влюбленным в людей, мужественным и духовно красивым».
Петр Миронович ценил высокоодаренных и талантливых людей, отдавая много времени и сил их становлению, росту.
Среди творческой интеллигенции, особенно писательской братии, Петр Миронович пользовался какой-то особой уважительностью и даже любовью. Это, наверное, потому, что он был всем доступен, демократичен и, главное, справедлив в оценках тяжелого труда писателей. Многие находили у него поддержку и защиту, добрые советы и честные откровенные критические замечания.
Андрей Макаенок, например, смог поставить некоторые свои смелые для того времени пьесы лишь исключительно благодаря помощи Машерова. Когда я принес в «Неман» который редактировал Макаенок, свои рассказы о Ленине, он почитал и, пожав плечами, вздохнул:
— Ты же знаешь, что такие вещи без рецензий официальных органов публиковать нельзя.
— Знаю, но сейчас в Белоруссии их никто положительно не напишет,— спокойно ответил я.
— Почему?
— Только потому, что в рассказах Владимир Ильич ведет диалог, бросает реплики, спорит, убеждает. Словом, показано, как это и было на самом деле, только в литературной форме, как и присуще такому жанру. В общем, написана правда, которая сейчас не в моде.
Андрей, перелистав рукопись, неожиданно заключил:
— Будем печатать. Такие вещи нужны народу, вдоволь напичканному брехней и чепухой.— Он, вздохнув, продолжал:— В моих пьесах нет опоры на документы, как у тебя. Я отражаю естественную, быстротекущую жизнь. А ее можно видеть и так, и сяк, и через светлые очки, и наяву. Так вот, Володя, лишь один человек признает правду без прикрас — Петр Миронович Машеров. Он дал добро моим вещам, рискуя, так почему не рискнуть и мне.
После этого Андрей Макаенок громко рассмеялся и, отпустив пару-другую сочных слов в адрес цензуры и бюрократии, крепко обнял меня:
— Будем писать правду, а будущее рассудит нас.
После я еще неоднократно встречался с Макаенком, был на премьерах его пьес в театрах, читал его работы и хорошо знаю, какую животворную и созидательную роль сыграл в его судьбе П. М. Машеров. У меня лично сложилась тяжелая ситуация, когда я в 1967 году выступил в печати со статьей «Достойный сын белорусского народа», посвященной 80-летию со дня рождения Д. Ф. Жилуновича (Тишки Гартного). В этой и других статьях, а также в докладе, с которым я выступал в Союзе писателей БССР, аргументированно и честно делался вывод, что Дмитрий Федорович Жилунович должен быть восстановлен в партии и полностью реабилитирован в политическом плане.