Дарья Петровна, отягощенная прежним недугом, не могла натянуть нужного количества этих крепостных палочек-трудодней. Вот и приходилось студенту помогать матери. Он не чурался никаких заданий бригадира, выполняя поочередно самые прозаичные и тяжелые работы: косил и пахал, грузил лес и метал стога, пас колхозный скот и сторожил, отвозил зерно на заготпункт и строил фермы. Но больше всего ему нравилась техника. И хотя в колхозе ее было не очень много, Петр старался оказаться около трактора или молотилки. Его принимали там охотно, ибо студент кое-что кумекал в моторах, особенно по части электрооборудования. А когда колхоз приобрел движок, то младший Машеров стал дежурным машинистом. Это принесло ему сильное внутреннее удовлетворение. Еще бы! Никто тобой не погоняет. Только ты и дышащая выхлопами машина, которая крутила небольшой генератор, освещающий село. Вскоре радужные иллюзии изменялись печалью. Наступала осень, и Петру следовало возвращаться в институт. Но председатель резким, не допускавшим возражения тоном, изрек:
— Колхоз нужнее твоего института и никуда не поедешь.
Все, просьбы Мирона Васильевича, Дарьи Петровны и самого Петра не привели ни к чему. Колхозный голова был неприступен. Пришлось хитрить. Дарья Петровна, съездив специально в Богушевск, купила отменной казенной водки две бутылки и, приложив к ним увесистые куски сала и колбасу, отнесла все это председателю домой. О чем она с ним говорила, осталось тайной, но на занятия Петр уехал.
На душе у него было гадко и тяжело. Какой-то черный дым окутывал все вокруг. Односельчане становились угрюмыми и молчаливыми. Их словно подменили. Вместо задорных песен и плясок повсеместно воцарилась скука и неопределенность томительного ожидания. Студенты резко изменились. Улетучилась прежняя бесшабашная неоглядность, когда можно было подшутить над кем-то, рассказать забавный анекдот или спеть ершистые частушки. Нескольких третьекурсников за подобное вольнодумство изгнали из института, а еще двоих арестовали, пришив им контрреволюционные взгляды. Наступили мрачные времена.
II
На третьем году учебы Петра Машерова и всю семью постигло несчастье — арестовали главу семьи, Мирона Васильевича. Случилось это в 1937 году. Сам хозяин двора, предчувствуя недоброе, старался не перечить начальству, аккуратно выходить на работу и платить все налоги. Кроме всего прочего, он сшил бесплатно не одну шубу и пальто председателю сельсовета, колхозному начальству. Но при всей своей добропорядочности, Мирон Васильевич не терпел жульничества, лентяйства, болтунов и выпивох. Он, не скрывая, называл поименно таких людей из своего села и соседних. А эти-то отпетые лежебоки и пьяницы входили в актив, который определял политический климат в округе. Уже в тридцать шестом Мирону Васильевичу дали понять, чтобы он помалкивал: «Вытурим туда, где Мирон телят не пас, смотри, правдолюбец»,— нагло заявил ему местный лодырь-активист. Машеров не придал этим словам особого значения. Мало, мол, пьянчужка может сболтнуть. Но реальность подсказывала иное. В соседней деревне ночью увезли самых экономически крепких мужиков, а в Ширках Машеров жил не хуже других, а скорее, лучше. Что греха таить, некоторых недобрых соседей сжигала черная зависть. В районе, как и по всей республике, развернулась широкая, оглушающая кампания по борьбе с кулачеством и контрреволюцией. Везде арестовывали, проводили шумные политические судебные процессы. Страшно было включать радио, читать газеты, слышать разговоры и вообще жить.