— Будешь говорить, большевистская сволочь?! — продолжал орать фашист.
— Ничего не знаю,— прошептала Петровская.— Ни-че-г-го-о…
Это были ее последние слова. На расстрел вели Петровскую полуживую. Эта патриотка погибла гордо, не склонив голову.
VI
Кровавый террор продолжался. Фашисты, не считаясь ни с какими нормами морали и международного права, садистски издевались над своими жертвами. Они прямо наслаждались делом своих рук. Никому не было пощады: ни детям, ни женщинам, ни старикам. Не миновала страшной участи и мать Машерова — Дарья Петровна. Она приехала в Россоны до войны и стала надежной опорой сыновьям Павлу и Петру в их нелегкой судьбе после незаконного ареста отца. На ее плечах лежало и немудреное их хозяйство. Прибрать квартиру, приготовить обед, постирать рубашки, пришить пуговицы и многие другие мелочи стали ее повседневной заботой. Но Дарья Петровна не замыкалась в узких стенах квартиры.
Она, будучи общительной по натуре, вскоре познакомилась со многими семьями в Россонах и Клястицах, где Павел Миронович был директором школы. Ее очень любили молодые учителя, друзья Павла и Петра, доверяли свои секреты, мечты, сомнения. У этой гостеприимной белорусской женщины всегда были открыты для них и двери дома и сердце. Молодежь очень часто собиралась у ее скромного, но притягательного стола, за которым было место каждому.
Сколько тогда бывало радости, шуток, задора! Здесь можно было поговорить обо всем наболевшем, услышать мудрый совет и доброе наставление Дарьи Петровны. Она стала для этих молодых людей самым дорогим человеком.
— Ой, какие вкусные пироги,— весело тарахтела преподаватель белорусского языка Клястицкой школы Нина Шалаева.— Научите, Дарья Петровна, выпекать такие.
— Который раз, Ниночка, ты говоришь об этом, а придти у тебя все нет времени,— доброжелательно корила Дарья Петровна.
— Наша Нина любит пироги только готовые,— бросил кто-то реплику в сторону Шалаевой.— Она пока не созрела до практической части хлебопечения.
— Честное слово, Дарья Петровна, в течение последующей недели обещаю овладеть этим искусством,— улыбаясь, оправдывалась Нина.
— Верно, Нина,— погладила ее по голове Дарья Петровна.— Это совсем не сложная штука, надо только захотеть.
Потом все переходили на темы о летних отпусках, поездках в Минск, Москву, Ленинград, обсуждали новинки литературы, пели песни. Петр Машеров чаще других становился солистом. Он обычно запевал:
Ты мне светилась
Небесной звездой.
Но так получилось,
Оказалась чужой.
Отчего так бывает,
Никто не знает.
Один очень любит,
Другой любовь губит.
Все дружно подпевали лиричный припев:
Весна ранняя,
Прелесть всего года.
Радость дальняя,
Проснись до восхода.
И лилась через раскрытые окна мелодия о счастье, о любви, о вечном мире. Даже не верилось, что через несколько дней на этих жизнерадостных и целенаправленных молодых людей обрушится черная тень войны. Дарья Петровна желала всем им великого счастья и много добрых свершений. Разве думала она, что через несколько месяцев она окажется в фашистских застенках вместе с Ниной Шалаевой.
Обратимся снова к книге Аслезова: «В поселке МТС, недалеко от Россон, жила связная партизанских отрядов «Комсомольский» и имени Н. А. Щорса Нина Шалаева. Пятого сентября к ней пришел посыльный Костя из отряда «Комсомольский».
— Плохи дела, Нина. В Россонах идут аресты. Неровен час, доберутся и до тебя. Уходи в отряд. Таков приказ,— сказал он.
— Ладно, возвращайся в отряд. Скоро и я там буду,— ответила Нина и начала готовиться к уходу в лес.
Но не успела. На следующее утро дом, в котором жили Шалаевы, был окружен отрядом фашистов с собаками. Нину схватили и напрямик через болото и кустарники погнали в Россоны. Ее привезли в здание бывшей милиции, учинили обыск — всю одежду распороли по швам. Когда обыскивали, Нина заметила, что ее фамилию записали под номером тридцать шесть. «Неужели столько арестовано?» — содрогнулась она. Накоротке допросили, а затем повезли в глазковский дом, названный так по имени бывшего Россонского помещика, в каменных подвалах которого гитлеровцы устроили тюрьму. Окна подвалов с прочными решетками выходили на улицу. Но охранялась тюрьма только со двора.
Лязгнул засов, звякнула связка ключей. Нину втолкнули в камеру. После солнечного дня тьма казалась кромешной. Девушка спиной прижалась к стене, откинула голову. Глаза постепенно привыкли к полумраку. Где-то впереди, под самым потолком, маленьким пятнышком светило зарешеченное окошко. Неясные, расплывчатые тени бродили по камере. Одна из теней приблизилась к Нине, приложила палец к губам и произнесла: