— Тсс! Нас подслушивают!
Нина закрыла глаза. Все происходящее казалось страшным, кошмарным сном. Вот сейчас она откроет глаза, и дьявольское наваждение исчезнет. Ее веки дрогнули, чуть приподнялись. И тут к ней, словно подтверждая, что все происходящее не сон а жестокая действительность, направилась высокая худощавая женщина. Уже по походке, по тому, как она держала голову, Нина сразу узнала ее.
Это была мать «Дубняка», вожака россонских подпольщиков, Дарья Петровна Машерова. «Ее тоже схватили»,— только и подумала Нина.
— И тебя, дочка взяли? — сказала Дарья Петровна негромко и по-матерински погладила ее волосы. Нина прижалась лицом к ее груди и, не сдерживаясь, зарыдала. Только что пережитое — унизительный обыск, допрос, страх перед неизвестностью — все, все вместе со словами выходило наружу. Дарья Петровна ласкала, перебирала ее волосы и словно маленькую уговаривала. От ее слов, простых, бесхитростных, которые мать находит в трудную минуту, чтобы поддержать и утешить своих детей, на девушку вдруг повеяло чем-то невозвратимо далеким, родным…
— Дарья Петровна, родненькая, что же они, изверги, сделали с вами? — ужаснулась Нина.
— Ничего, доченька, ничего! Что всем, то и мне. Но выдержим. Лишь бы сыновья были живы и здоровы. Они отплатят за нас,— говорила Дарья Петровна.
Взяв девушку под руку, Дарья Петровна подвела ее к нарам, сколоченным кое-как из грубых неотесанных досок, освободила место. Вскоре узнала подробности трагедии, разыгравшейся в Россонах.
Дарью Петровну арестовали первой. Вслед за ней в фашистские застенки бросили ее соседок, партизанских связных, Масальскую, мать троих малолетних девчушек, Дерюжину, Симоненко. Вскоре взяли жену Петровского. Из дальнего угла камеры долетел тоненький серебряный голосочек — тринадцатилетняя Глашенька, младшая сестренка Виктора Езутова, видно, еще не понимая всей опасности происходящего, напевала про синий платочек. Ее отца, мать и старшую сестру гитлеровцы держали в другой камере.
Увидела Нина и россонского бургомистра. Немцы упрятали его в тюрьму по подозрению в связях с партизанами. В камере было еще несколько человек. Многие от побоев распухли, не могли ни сесть, ни лечь. Одни стояли, прислонившись к стенам, другие, глухо постанывая, с трудом переставляя ноги, ходили по камере. Аресту подверглись родные, самые близкие партизан и подпольщиков. Расчет врага был прост — добиться у них сведений о сыновьях и братьях, а затем рассчитаться со всеми…
Нину Шалаеву били жестоко и безжалостно, стараясь как можно больше причинить ей боли. Ее пинали мощными кулаками в живот, грудь, били жгутом по голове и шее, ударяли о стену. Потом еще живую опять затолкнули в тюремную камеру. После Нины на допрос снова вызвали Дарью Петровну.
Обратимся опять к вышеуказанной книге:
— Итак, продолжим… Где ваш сын? — начал допрос следователь.
— Не знаю,— тихо ответила Дарья Петровна.
— Мы вам не верим… Нам известно — ваш сын руководитель подпольной организации, а теперь командир партизанского отряда. Он был ранен и лечился у вас, а вы не донесли немецким властям, совершили преступление. За одно это вас можно повесить. Хотите жить — отвечайте! Где он теперь? В каком месте находится отряд?
— Я в самом деле не знаю, где он,— спокойно ответила Дарья Петровна и твердо посмотрела следователю в глаза.
— Послушайте, Машерова! Кто вам поверит, что вы не поддерживаете с сыном связь? Это смешно! Хотя… — следователя вдруг осенила неожиданная мысль.— Я верю вам. Теперь верю. Вы, возможно, не знаете, где ваш сын. Поэтому мы выпустим вас. Подлечим и выпустим.
Дарья Петровна внимательно посмотрела следователю в глаза. Какой мерзавец! С ее помощью пытается заманить сына в западню! Выпустят ее с расчетом, что сын придет навестить или вывести из гарнизона. И тут его поймают.
— Не выйдет,— ответила Дарья Петровна.— Моими руками хотите арестовать сына? Не выйдет! Одно скажу вам: дорого заплатите за все наши мучения. Народ не простит ваших зверств. А теперь можете делать, что хотите… Больше ничего от меня не добьетесь!
Лицо следователя налилось кровью и он кивнул часовым, стоявшим наготове… Через некоторое время Дарью Петровну втолкнули в камеру. Женщины подхватили ее, повели к нарам.
— Не надо! — тихо попросила Дарья Петровна.— Все равно лечь не смогу…
Она подняла свою изодранную в клочья кофту. А под ней на спине — сплошное кровавое месиво.
— Ой, Дарья Петровна, голубушка! Как вас разделали! — горестно всплеснув руками, запричитала Прасковья Яковлевна Дерюжина.— За что же мученья такие?