III
Машеров этим комплексом не страдал, ибо он участвовал много раз в боях, которые проводилсь несколькими отрядами и даже бригадой. Сам много раз руководил крупными боевыми операциями с применением артиллерии, и поэтому он твердо усвоил, что в таких случаях нельзя нарушать заранее выработанный план, заниматься самодеятельностью.
— Товарищи! — предупреждал он ретивых командиров.— Даже сотня убитых фашистов не оправдает провала нашего броска через Двину. Учтите, от нас требуется максимальная маскировка и терпение. Ни зажженной папиросы, ни одного лишнего звука! Говорить лишь шепотом, а лучше вообще молчать.
Успокаивая и подбадривая других, Петр Миронович в десятый раз спрашивал себя: «Все ли готово и достаточно ли продумано? Каждый ли отряд, взвод, отделение, командир и боец хорошо знают свои обязанности? Каждый ли уяснил себе, что делать при внезапном нападении спереди, с тыла или флангов? Кто заменит при гибели того или другого командира? Не забыли ли свои обязанности те, кто должен из сухих бревен разобранных построек сооружать плоты? Сумеют ли правильно натянуть канаты через Западную Двину? Как поведут себя партизаны во время переправы под огнем врага? Сумеют ли в один прыжок перейти железную дорогу? Не забыть бы, что впереди может быть минное поле. Предупредить всех командиров о возможной воздушной атаке?» Особенно волновала комиссара ситуация, при которой через реку не удастся переправиться всему отряду. Тогда положение может усугубляться до критического. «Но этого не должно все-таки случиться,— успокаивал он себя.— Кажется, все учтено и взвешено до последних мелочей».
В это время над лесом пролетел фашистский самолет «рама». По отрядам партизан прошел недовольный ропот и разные предположения:
— Вот зараза летает! Наверно, получила особое задание?
— Может, они нас ищут?
— А черт его знает, кажется, фрицы почуяли что-то? Ведь обозы наши возвращались днем.
— Кочерга проклятая!
— Ни черта она не разыщет. Ничего особенного. Немцы проводят регулярный облет.
«Рама» продолжала кружить над горизонтом, помахивая крыльями. Машеров знал, что после мартовской карательной экспедиции гитлеровский разведывательный самолет ежедневно по нескольку раз летал над партизанской зоной, и в данном районе, в частности, немцы боялись внезапного нападения партизан и поэтому внимательно следили с воздуха. Очень часто самолеты бомбили села или на бреющем полете расстреливали мирных жителей, стараясь нагнать больше паники.
Машеров увидел группу веселых партизан, где один из них рассказывал какую-то забавную историю.
— О чем разговор, друзья? — поинтересовался он.— Может быть, о предстоящей операции?
— Она никуда не уйдет, товарищ комиссар,— расплылся в улыбке старший по возрасту, с бородой боец,— а вот любимая девушка нашего пулеметчика улетучилась. Была и нет, исчезла, словно утренний туман.
— А сколько вылилось слез при прощании,— делая гримасу муки, помогал ему сосед.
— Поэтому и дороги раскислые,— подтрунивали остальные.
Машеров посмотрел на всех и, тяжело вздохнув, произнес:
— Не вижу, друзья, повода для смеха. Война оторвала у нас и это большое прекрасное человеческое чувство, вернее, не дает ему почвы для роста. Будем терпеть, товарищи, во имя спасения Отечества!
Он неожиданно задал всем вопрос:
— Смерти боитесь?
— А кто ее не боится,— рассудил все тот же бородатый партизан.— Но свои головы зря терять не станем, товарищ комиссар.
— Правильно,— поддержал его Машеров,— воюйте смело, но осмотрительно, подстраховывая один другого. А любовь пусть не уходит от каждого из нас.
Машеров невольно подумал: как хорошо, что люди не отвыкли за эти страшные годы от здоровой шутки, иронии, разумной потехи и мягкой, доброжелательной улыбки. Он обошел еще несколько групп отдыхающих партизан, находя каждому доброе слово. Послышался приказ о возобновлении марша. Бригада снова двинулась в путь. Миновали немецкий гарнизон и через некоторое время приблизились к железной дороге.
— Операция начнется ровно в два часа ночи,— последовало указание командира бригады, и все отряды стали занимать исходные позиции.
Железная дорога была уже рядом.
Партизаны ползком приближались к полотну. Сотни человеческих фигур, затаив дыхание, медленно двигались вперед. Стояла гнетущая тишина. Слева мелькнул огонек. Видимо, проходил пост оккупантов или полицейских.
— Прекратить движение! — пронеслось шепотом по цени.— Ни звука!
Ночную тишину нарушила автоматная очередь: тр-тр-тр-р-р… За ней последовало тарахтение пулемета и уже почти рядом рассыпались брызги трассирующих пуль. Огонь противника нарастал. Потом начали стрелять партизаны, набирая темп движения. На горизонте маячили часовые врага.