- Болит? – хмурится она, глядя серьезно.
Приходится согласиться с ней в очередной раз, ведь действительно болит. Просто киваю головой.
- Придется потерпеть, - невесело общается. – Дня три будет сильно болеть. Потом постепенно все пройдет.
Что болит и почему, не говорит. Я же только понимаю, что нахожусь в неизвестной мне комнате. Хочу привстать, потому как постепенно силы прибывают. Вот только боль тоже начинаю чувствовать сильнее.
Болит в левом боку. Пытаюсь сообразить, что там может болеть, но все знания по анатомии улетучились. Это, видимо, происходит из-за того, что сейчас меня больше интересует вопрос, где я.
Обведя комнату взглядом, смотрю опять на мать и жду от нее ответа.
- Ты в больнице, - кивает головой, будто слышит мои мысли.
Впрочем, она всегда меня понимала. Другое дело, что не принимала. Ни меня, ни мои мысли.
От услышанной информации начинаю морщиться.
- Тебя прооперировали, - сухо объясняет. – Я оплатила тебе отдельную палату. Раз уж она здесь есть.
Тяжело вздыхаю, что мама расценивает очередным вопросом:
- У тебя произошел разрыв селезенки.
О как…
- Ее удалили совсем. Сказали, что человеку она в принципе не нужна, - пожимает плечом мама.
Я киваю головой, подтверждая ее слова. Именно так нам говорили на уроках по биологии в школе, когда мы проходили анатомию.
- Значит, врачи все сделали правильно, - просто констатирует факт.
Молчим. Я до сих пор не могу ничего сказать. Она не хочет.
Но я ошиблась…
- Я ответила на все твои вопросы? – с претензией в голосе.
Только отвожу взгляд в сторону. Сейчас начнется допрос с пристрастиями. Еще бы понять, что такого произошло накануне, что я не могу вспомнить, как оказалась в больнице. Да еще и с разрывом селезенки.
- Как ты оказалась в кустах? – сразу же мама основной вопрос и задает.
Только как-то странно…
Поэтому слегка вскидываю брови, показывая, что не совсем понимаю, о чем сейчас она.
- Хорошо, - складывает руки на груди сердито.
Значит, сейчас начнется страшное… И даже больничная палата мать не остановит.
- Тебя сюда в больницу принес какой-то парень, - начинает объяснять мне мама вещи, которые мне в принципе несвойственны. – Его внешность, мягко говоря, пугает…
Понять бы, что именно и кто напугал так моего родного человека.
- Я еще могу понять бритую голову у молодого парня двадцати трех лет, - «включает» мама учителя, которым никогда не являлась. – Но татуировку на полтела… Это уже извините…
Мама недовольно отворачивается, оставляя меня в недоумении. Какой парень? Какая татуировка?
- И ладно бы, если он тебя просто нашел в этом ужасном районе, в котором ты не пойми чего делала, - распыляется мать. – Но он же еще и орал здесь как резанный! Одному парню даже в нос дал!
Какому парню?
Специально хмурю одну бровь, чтобы «спросить», кто и кому дал в нос.
- А самое главное, - произносит мать то, что должно вызвать в ее понимании у меня самое стыдливое состояние, - так это то, что он орал, будто у тебя выкидыш!
Чего?!
От услышанного начинаю подниматься с постели инстинктивно. Какая тут, к черту, боль? Когда меня не пойми за кого приняли, не пойми куда принесли, еще бы и вырезали что-нибудь не то, прислушавшись к крикам неизвестного. Ведь разбитый нос мог стать веским доводом к полному послушанию.
- Ты его знаешь?! – еще строже спрашивает мама, даже не обращая внимания на мои трепыхания в больничной кровати.
И хорошо, что не обращает внимания. Поскольку именно резкая боль в спине в области лопаток заставляет вспомнить все. Абсолютно все…
О Боже…
- Значит, знаешь.., - прищуривается мать, от которой не утаишь ничего.
А особенно мой бешеный взгляд сейчас и прерывистое дыхание.
Кажется, у меня начинается паника. Или даже паническая атака. В глазах опять темнеет. Начинаю дышать тяжело. Голова опять сильно кружится и тошнит.
- Тише уже, - все еще сердито бурчит, но все же оказывая мне помощь.
Она помогает мне лечь. Еще раз смачивает мне губы ваткой водой из стакана , которые стоят на прикроватной тумбе.
- Итак, Таисия, - голос не сулит ничего хорошего. – Я хочу знать правду. Он отец твоего ребенка?!
Но я ничего не говорю. И не скажу. Даже если смогу когда-нибудь. Мама ничего не должна знать. И я ей никогда не признаюсь, зачем ходила в этот район.
Впрочем, как оказалось, я все еще в нем же…
И поняла я это уже после ухода мамы, которая отчитала меня, словно опустившуюся женщину и залетевшую от первого встречного, и ушла поздно вечером. Она рассказала мне все. И даже то, как целый день вылетел из моей жизни, словно его и не было. Ночь операции, день беспамятства.