Разумеется, не обошлось без сцены, в которой Дороти срывается со скалы, но ремешок ее сумочки цепляется за сук и спасает ей жизнь. Камера крупным планом выводит ремешок, который вот-вот порвется, и в тот момент, когда лопается последняя нитка, Железный Дровосек хватает Дороти за руку. Напряжения эпизоду прибавляют замедленные кадры падения и взрыва машины.
Позднее критика назовет «Нового волшебника страны Оз» худшей картиной всех времен и одновременно самым важным фильмом тысячелетия, так как «при внимательном рассмотрении становится ясно, что это тревожный набат, обращенный и к зрительской аудитории, и к представителям киноиндустрии. Проще говоря, это громкий призыв: «Остановите глупость!»
Фильм вышел на экраны через полтора года и сразу стал мегаблокбастером. Сопровождавшая его безумная рекламная кампания вызывала у меня тошноту. Люди сметали с прилавков все, что имело надпись «Волшебник страны Оз», начиная от шмоток и заканчивая рубиново-красными резиновыми шлепанцами.
Наш фильм выполнил свое предназначение — индустрия поняла намек. Пресса буквально заклевала режиссера, продюсера и всех актеров, не простив им глумления над американской классикой. Увидеть пошлую, претенциозную переделку «Унесенных ветром» в ближайшие два года публике не грозило.
95
— Я всю жизнь чем-нибудь болею, — пожаловался Винсент, едва я открыл ему дверь.
— Что случилось? — спросил я.
Он вошел и тяжело рухнул на мой новый диван.
— Кажется, малышка Синди меня чем-то заразила.
Я понял, что крупно ошибся, заплатив этой леди. Ее услуги не избавили Винсента от депрессии, а лишь породили в нем тяжкое ощущение вины. Он чувствовал себя несчастным с тех самых пор, как позвонил по несуществующему номеру, который оставила Синди, и до него дошло, что серьезных отношений у них не получится. Распространяться о результате их мимолетной связи я не хочу, упомяну только, что Синди наградила Винсента тем же подарком, каким облагодетельствовали Европу матросы из экспедиции Колумба.
— Надо же, назвать дурную болезнь таким красивым словом… Где-то я это вычитал, — вздохнул Винсент. Мы побывали у доктора и вернулись ко мне. — Я заработал сифилис. У меня туберкулез и сифилис.
Винсент сочинил мотивчик на слова «туберкулез и сифилис» и напевал его, пока не зазвонил телефон.
Я снял трубку.
— Мистер Липовиц хочет видеть тебя и Винсента, — сообщил Силвейн.
— Прямо сейчас?
— Да. Долго он не протянет.
— Ты был у него?
— Нет. Он не принимает посетителей. Полагаю, он хочет перед смертью поблагодарить вас обоих.
Стив объяснил, как добраться до лечебницы, и мы с Винсентом немедленно выехали.
— Ты ведь не расскажешь ему про мою болячку? — забеспокоился Винсент в машине.
— Наверняка он уже знает и без меня, — пошутил я. На самом деле Липовиц прекратил интересоваться отчетами о состоянии здоровья Винсента несколько лет назад.
96
До лечебницы под названием «Голденкрест» мы добрались тем же вечером. Элитный пансионат для безнадежных больных располагался на двадцати пяти акрах земли с безупречными газонами и великолепным ландшафтным дизайном. Здесь также имелась площадка для игры в гольф. Внутри, за исключением кухни, где трудился специально выписанный шеф-повар, все было так же, как и везде, — обшитые панелями потолки, бьющие в глаза лампы, белые полы, бежевые стены, запах фекалий и дезинфицирующих средств. Мы с Винсентом зарегистрировались в книге посетителей, и сестра назвала нам номер палаты мистера Липовица.
Не торопясь мы двинулись по коридорам лечебницы. Винсент помахал рукой пожилой женщине с куклой в руках, но ответной реакции не последовало.
— Господи, как я ненавижу эти заведения! — вырвалось у меня. В юности я провел немало времени в таких вот лечебницах, где умерли несколько моих родственников, в том числе отец.
Шагая по коридору, я невольно заглядывал в распахнутые двери палат. Винсент, как я заметил, делал то же самое. Всякий раз зрелище угнетало по-своему. Обитатели палат скорее походили на бесплотных призраков; кто-то стонал и звал на помощь. Скрюченные от боли тела, широко раскрытые рты, выпученные глаза… Иссохшие, обмотанные синей паутиной вен руки и ноги свисали с больничных коек. Халаты не по размеру были запахнуты кое-как, точно не желали иметь ничего общего с гардеробом живых трупов. В дверных проемах виднелись тощие лиловатые ступни, иногда в одном тапочке, иногда в двух. Назвать эти фигуры людьми не поворачивался язык. Я чувствовал себя пленником на инопланетном космическом корабле, приземлившемся в Калифорнии.