— Вы хорошо к нему относитесь, — тихо сказала я, глядя на багряное небо, которое постепенно поглощала ночь. Где-то вдалеке щёлкнул затвор, кто-то на крыше проверял оружие. Мелочи, к которым я уже привыкла, но которые раньше бросались в глаза как нечто чуждое.
Элиас кивнул, не раздумывая.
— Да, он… заслуживает лучшего, чем получил.
Я слабо улыбнулась, снова посмотрела на него — в глазах у Элиаса затаилась какая-то боль, тщательно скрываемая за годами выученной сдержанности. Усталость, которую можно заметить только тогда, когда смотришь по-настоящему.
— И вы хотите, чтобы это «лучшее» случилось? — осторожно спросила я, будто проверяя, могу ли я с ним говорить об этом открыто.
Он вздохнул и откинулся назад, точно так же, как я минутой ранее.
— Я просто не хочу, чтобы он остался один, — сказал он наконец. — В этом деле… одиночество — самое страшное. Оно разрушает незаметно, изнутри.
От этих слов у меня сжалось сердце. Что-то в его голосе было слишком личным.
— Элиас… — я заглянула в его лицо. — У вас кто-то был?
Он не ответил сразу. Долго молчал. Потом только кивнул.
— Был когда-то. Очень давно. Но это не та история, которую стоит рассказывать за чашкой кофе. Особенно такой девушке, как вы.
Я улыбнулась — грустно, но искренне.
— А я умею слушать, знаете ли.
Он посмотрел на меня с мягкой иронией.
— Это видно. И именно поэтому я промолчу. Берегите своё сердце, Адделайн. Оно ещё пригодится.
В груди что-то дрогнуло. Его слова, произнесённые почти шутливо, вдруг оставили во мне странное послевкусие… как будто он знал, что меня ждёт. Или кого. Я посмотрела на свои руки. На пустую чашку. И снова — на небо.
— Я боюсь за него, — призналась я тихо. — Не знаю, что именно пугает больше — что он может не вернуться… или то, что, когда вернётся, он будет другим.
Элиас снова стал серьёзным. Глубоко вдохнул, будто вбирая в себя прохладу вечера.
— Оба варианта правдивы, — сказал он наконец. — Но знаешь, что хуже всего?
Я покачала головой.
— Когда тебя ждут… но боятся сказать, что ждут. И когда ты возвращаешься, уже не уверенный, стоит ли возвращаться вообще.
Мурашки пробежались по моей спине. Я не знала, что сказать. Только посмотрела на него — благодарно, внимательно. И тихо, едва слышно, сказала:
— Я буду ждать. Даже если боюсь.
Он кивнул, медленно, с уважением. Потом встал, медленно расправляя плечи, как будто сбрасывая с них груз старых воспоминаний.
— Он это почувствует. Такие вещи не остаются незамеченными.
Я осталась сидеть, смотря ему вслед, как он уходил в сторону казармы. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными.
В груди тепло перекатывалось медленно, как ртуть — неустойчивое, опасное, но живое. Я действительно ждала. И каждая минута этой выжидательной тишины… приближала меня к нему. К Алехандро.
ⵈ━══════╗༺◊༻╔══════━ⵈ
Неделя спустя.
Мы с Элиасом возвращались из столовой. Я шла чуть позади, лениво ступая по пыльной дорожке между корпусами, сжимая в руках недопитую бутылку воды. Вечер в Лос Вакерос опускался медленно, тяжело, с усталым дыханием. Воздух был густым от тепла и прожитого дня — он обволакивал, лип к коже, томил.
Элиас что-то рассказывал — про какого-то новобранца, который по ошибке залез в склад с боеприпасами, и теперь над ним подшучивали даже уборщики. Я слушала вполуха. Мы оба немного замедлили шаг — как это часто бывало под конец дня, когда разговоры были больше для фона, чем по делу.
Но в какой-то момент воздух изменился.
Он начал дрожать. Звук лопастей над головой разрезал небо — резкий, властный. Мелкие камешки заскользили по земле. Волосы коснулись щёк, будто их кто-то нежно, но настойчиво отодвинул. Я замерла, подняв глаза.
На главной площадке базы приземлялся вертолёт. Чёрный, тяжёлый, как сама смерть, но желанный — как жизнь.
Я медленно сделала шаг вперёд, чувствуя, как сердце начинает выстукивать внутри что-то опасно-знакомое. Молчаливый зов.
— Это они, — сказал Элиас, но я и без него знала. Всё внутри уже закричало: он здесь.
Дверь вертолёта откинулась, и сначала я увидела Родольфо. Он спрыгнул легко, по-военному, отряхнул плечо и оглядел площадку. Что-то говорил, с напором, с жаром — я даже могла представить его голос, полный сарказма и привычной жесткости.