Она только мягко вздохнула и потянулась ко мне, как кошка. Простыня соскользнула чуть ниже, обнажая изгиб ее бедер. Я запомнил этот вид. Запечатлел его в памяти, будто знал — к нему захочется возвращаться снова и снова.
— Полковник, вы смотрите так, как будто собираетесь меня нарисовать, — прошептала она, игриво.
Я усмехнулся, склонился и коснулся её губ поцелуем, долгим, медленным, со вкусом прощания, которое не хотелось произносить.
— Если бы умел рисовать, нарисовал бы. Но пока могу только запоминать, — ответил я, взглядом обводя каждую линию её тела, будто гравируя в памяти.
Когда я поднялся, она приподнялась на локте, глядя на меня с той же игривой нежностью, с которой можно смотреть только на того, кому ты веришь.
— А вечером? — спросила она тихо.
Я уже взялся за дверную ручку, но обернулся и задержался. Мысли о ней не отпускали. Мысли о том, как в ней сочетается хрупкость и внутренняя сталь.
— Вечером, — задумался я. — Я научу тебя паре приёмов самообороны. На случай, если снова окажешься в беде.
— А если я сама — беда? — усмехнулась она, щурясь на утренний свет.
— Тогда тебе придётся научиться защищаться от меня, — сказал я в ответ, и, бросив последний взгляд, вышел, оставив за собой только запах моей кожи на её теле и обещание вернуться.
ⵈ━══════╗༺◊༻╔══════━ⵈ
Алехандро
Иногда боль возвращается не резко, а тихо, как холодный ветер, пробирающийся сквозь щели в закрытом доме, — и именно так она вернулась и сегодня, когда я уже был на полпути к брифингу. Я шагал по коридору, но перед глазами не было серых стен базы, не было солдат и офицеров, мелькающих навстречу. Передо мной вновь стояла моя Федерика. Младшая сестра, которую я любил больше жизни, упрямая и светлая, с тем смехом, что всегда разгонял мои самые тёмные мысли. И с тем же взглядом, в котором было слишком много доверия к этому миру, чтобы он мог её пощадить.
Её смерть не была случайностью, не была ошибкой судьбы или глупой случайной встречей с опасностью. Её вырвали у меня намеренно, методично, холодно. Они знали, кто она. Знали, что кровь у нас одна. Знали, что, ударив туда, попадут в самую суть меня, в то место, где нет брони, нет щита, нет даже возможности поднять оружие. Люди Эль Син Номбре сделали это не ради денег, не ради выкупа…они хотели увидеть, как я сломаюсь. Хотели услышать, как я сорвусь на крик, и почувствовать, как я провалюсь в ту бездну, куда они толкали меня. И да, я кричал тогда, но не от страха, а от ярости, от бессилия, от того, что опоздал, что не успел, что не смог спасти её, хотя мог.
Я помню, как тогда, в тот день, всё вокруг будто лишилось красок, воздух стал вязким, тягучим, пропитанным запахом крови и пыли, а солнце, беспощадно жгущие кожу, вдруг показалось холодным и тусклым, как взгляд мертвеца. Федерика… она всегда была светом в моей тьме, маленькой девчонкой с глазами, полными веры в то, что я — её герой, способный защитить её от любой беды. Но герои, как выяснилось, не всегда успевают. Я пришёл слишком поздно, и всё, что осталось — это ее мертвое окровавленное тело на холодном бетонном полу. Эль Син Номбре знали, куда бить. Они вырвали из меня сердце и с наслаждением смотрели, как я пытаюсь вдохнуть, не имея лёгких.
Я до сих пор помню её руки, тонкие, как у ребёнка, и то, как они безжизненно свисали, когда я нашёл её. И с тех пор я ношу в себе это тяжёлое чувство, едкое, как яд, которое каждый день наполняет меня решимостью, напитывать чувством мести. Оно не отпускает, не даёт мне права расслабиться, не даёт забыть, что мир всегда ищет, куда ударить, и бьёт туда, где больнее всего.
И теперь, когда в моей жизни появилась Аделайн, я вижу, как этот круг может повториться, и не позволю этому случиться. Она не знает, насколько этот мир жаден до тех, кто тебе дорог. Она не видела, как враги сжимаются вокруг медленно, как кольца змея, отрезая все пути к спасению, но я видел. И потому никогда не позволю им даже прикоснуться к ней. Если придётся, то я сожгу всё до основания, вытравлю каждую тварь, что осмелится приблизиться, но не допущу, чтобы с ней произошло то, что произошло с Федерикой.
С тех пор я ношу в себе её тень, как пулю, что невозможно извлечь — она гниёт глубоко внутри, разъедая меня изнутри, превращая каждую мою улыбку в тщательно натянутую маску. Но я клянусь всем, что у меня осталось, — я не позволю, чтобы с Аделайн случилось то же самое. Никогда. Пусть мир сгорит к чёрту, пусть мои руки будут по локоть в крови, пусть я стану чудовищем, которое они боятся даже во сне, но я не отдам её в их грязные руки. Я видел, как смерть забирает близких, и я готов разорвать на куски каждого, кто осмелится прикоснуться к ней, даже если для этого придётся переступить через самого себя.