Ранним прохладным утром они выехали из города Каманарча. Было холодно. Охранник на воротах зевал, засыпая на ходу, он открыл ворота. Тагуило бросил ему серебряную монету и поблагодарил за сердечное предложение приехать снова. Немного подумав, стражник сказал:
— Остерегайтесь дра, мир для них — место для разбоя.
Сидя на крыше вагончика, Негомас улыбнулся и негромко застучал по барабанам. Линджи, растянувшись, спал; впрочем, даже когда он не спал, то почти не разговаривал. Единственный из всех он изменился за время путешествия. Линджи уже не был близок с ними, как раньше. Приветливый спутник, он делал все, что его просили, без пренебрежения, но и без угодливости, и не делал ничего, если его не просили. Он не был ни обузой, ни помощником, раздражая каждого по очереди, пока друзья не научились принимать его таким, каким он был. Его флейта доставляла радость, этого было достаточно.
Негомас и Харра много времени проводили вместе, учась волшебству друг у друга. Как Тагуило соединил танец, акробатику и искусство жонглера в единое целое и почти силой заставлял Харру, Негомаса и Аанджиджана сделать то же в музыке, так и эти сироты, оторванные от своего народа, смешивали знания, создавая странное, эффективное волшебство, которое принадлежало только им — вместе они были сильнее, чем по отдельности.
Брэнн отдалилась от остальных так же, как и Линджиджан, разве что в отличие от него она понимала это. Просто она стала не похожа на людей, и её цели слишком расходились с их целями. Её очаровывала иллюзия, создаваемая Харрой и Негомасом для собственного развлечения, и глубокая связь между музыкой и волшебством, словно узоры барабана, дароуда и свиста Харры, была понятна, и мальчик, и молодая женщина в отличие от Брэнн знали свои силы и могли управлять ими.
Покинув Хамардан, Брэнн пыталась научиться у Харры её искусству, но ничего не вышло, словно у неё совсем не было слуха и она никогда не умела петь. Было нечто в ней самой или около неё, что не принимало волшебства, Харру заинтересовало это, и она поставила несколько экспериментов, обнаружив, что любое заклинание или просто сила, направленные на Брэнн, проходили мимо неё. Харра и Негомас могли делать что угодно и как угодно долго, но с ней ничего не происходило. Брэнн просто не существовала для волшебства…
Все вокруг выглядело коричневым. Все больше попадалось сжатых полей — сбор урожая набирал силу. Пастбища становились желтыми, травы на них почти не осталось. Спутники приближались к бесплодной степи, где земля ссохлась и растрескалась, где были засоленные или солончаковые почвы, только самые неприхотливые растения выживали там. В основном же это была голая пустынная местность. На берегу реки, где воды было вдоволь, растительность стала погуще, но ее было совсем немного, часто попадались чахлые деревья.
В течение нескольких часов они ехали мимо кустов панъи — низких, с гладкими, красноватыми стволами, искривленными ветками и маленькими круглыми листьями, жесткими, словно вареная кожа. Эти ряды кустов представляли собой не что иное, как ветроломы зимних бурь, спускавшихся с северных равнин — плоских травянистых земель, кишащих тэмуэнгами. Вскоре после полудня они миновали последний ветролом, выехали из джамарака Каманарчи и очутились в бесплодной степи.
Дорога стала подниматься вверх, деревья становились все тоньше, а вскоре и совсем исчезли. На склоне росло немного желтой травы, но она казалась нездоровой. Река ушла далеко вглубь большого разлома, разрезавшего Матигунны. Дорога лежала почти у самого края разлома, и бечевник продолжался далеко внизу. Груды камня, отмечавшие край канала, словно серые пальцы, выступали из холодной чистой воды, сверкавшей голубым и синим в лучах позднего летнего солнца. Канал был частью реки. Камень сердца горы слишком упорно сопротивлялся всему остальному, только не ему. Бечевник представлял собой довольно занимательное зрелище. В старых преданиях говорится, что в давние времена, еще до того, как Попоканьо прострелил луну, дыхание дракона сожгло его, превратив в камень. На реке еще не появились баржи, ни те, что плыли вниз, ни те, которые тянули вверх по реке. Через несколько недель, когда сбор урожая на берегах реки будет закончен, начнется торговый сезон, огромные серые в яблоках кони, тянувшие баржи от Хамардана к озеру Бирарири, запряженные по восемь и десять, медленно потянутся на север в сопровождении Конной Охраны Императора. Этих коней выращивали только в конюшнях империи. Если у кого-нибудь еще находили таких животных, то этого человека скармливали лошадям по кусочкам. Эта порода ела мясо с таким же аппетитом, как и овес, например, мясо человека, хотя если в тюрьмах Императора не доставало здоровых заключенных, которыми кормили коней, в пищу шли собаки, коровы или другие лошади. Управлявший упряжкой человек находился рядом с животными с самого их рождения. Он спал с ними, ел с ними, приводил кобылиц, ухаживал за ними, подковывал их, заплетал хвост и гриву в косы, мыл и расчесывал, полировал подковы, чинил уздечки, натирал их маслом, чистил до блеска. Конюхи проделывали все это не только из гордости и любви к своей работе — любого другого, кто пытался подойти к лошадям, они убивали. Даже самые могущественные из банд улар-дра не трогали их. Баржевые перевозки были безопасными, но очень дорогостоящими.