Тагуило заметил, как Брэнн смотрит на гору, и удивился, не понимая, что заставило её вот так улыбаться, с нежностью и тихим счастьем, которых он никогда раньше не видел на её лице. Он снова отвернулся к дороге, нахмурился, глядя на темное пятно на берегу сверкающего озера, глубоко вздохнул и, натянув поводья, ногой приказал кобу притормозить, направляя его вниз по склону и думая о том, что хорошо было бы заставить притормозить и Брэнн. Благодарение Годалае, она не бросилась, словно дикая кошка, на тэмуэнгов внизу.
Андуриа Дурат. Кишащий тэмуэнгами всех сословий. На солнце поблескивал ослепительно белый мрамор крепостных стен, возвышавшихся словно неровные зубы на берегу самого большого озера. Почти на берегу — все еще незаконченное монументальное строение, где разместился Император и его слуги. Дальше — разные по величине и красоте дома сюзеренов, которые брали налоги с джамаров на юге и старейшин кочевых басшаров на севере. На берегах рек и множества маленьких озер были построены постоялые дворы и дома для гостей, где жили джамары с юга, приехавшие добиваться аудиенции у Императора, чтобы потом похвастать этим перед своими друзьями или просить справедливого суда в Высшем Магистрате. Там были крытые тентами площадки и коррали, где обитали басшары и их племенщики вместе с избалованными питомцами, которых продавали только за имперское золото, со стадами коунаксов для мясников, с кожаными изделиями, пряжей, веревками, клеем, изделиями из кости и другими товарами кочевой жизни. Вокруг ферм, кормивших город, были разбросаны площадки для верховой езды и для игр, в которых клюшками били по окровавленным головам коунаксов — последнее жестокое напоминание о давних временах, когда тэмуэнги из Дурата были кочующими пастухами в Море Таравы, ездили за своими блеющими стадами и воевали из-за воды и дерева. О тех временах старики-меслары говорили с ностальгией, вспоминая былую мощь Народа. Но те времена, немного приукрашенные в рассказах, уже не могли возвратиться.
Но был и другой Андуриа Дурат, спрятанный за массивными стенами — Квартал Странников, грязное болото, собиравшее тэмуэнгов. Капитаны и торговцы с четырех сторон света, привлеченные богатством древнего королевства, актеры, ждущие благоволения Императора и разрешения выставлять во время представлений знак Империи. Многочисленные ремесленники, большинство из которых работали по контракту, чтобы создавать и поддерживать славу огромного города за стенами. Владельцы гостиниц и таверн, фермеры, по большей части хина, прибывшие с окрестных ферм, чтобы торговать мясом и мясными изделиями, писатели, поэты, художники, маги и священники, попрошайки, воры, проститутки. И дети, огромное количество прячущихся по щелям и углам детей. Кривые улочки, переполненные многоэтажные жилища с магазинами на первых этажах и паутиной комнат, таверны, рыночные лотки — все это существовало на фоне непрекращающегося шума, ругани, ссор, музыки, громких песен, выкриков торговцев, зазывающих купить их товары, криков чаек, воркования голубей, обрывков песен спарринов и чевинков, громкого карканья роющихся в грязи птиц, свиста парящих в вышине, словно топоры палача с двойным лезвием, красивых соколов.
Тагуило вместе с труппой нырнул в шумный, разноцветный, многоязыкий мир — еще одна частица светлого в этой арлекинаде, такой же изящной и такой же крикливой, как убитые морозом, кружащиеся по ветру листья. Он привел труппу в гостиницу, где останавливался когда-то с Геронтаем, собираясь выступить перед Императором.
Папа Джао сидел перед дверью своей гостиницы на своеобразном троне. Платформа, поднятая выше головы тэмуэнга, была сделала из битого кирпича, настланного, как пришлось, на самодельную деревянную основу. Все сооружение с годами отяжелело и потемнело, это было видно так же ясно, как кольца на раковине моллюска. На импровизированной площадке папаша Джао поставил кое-как сколоченный стул с ручками и спинкой и положил на него старые кожаные подушки. Он любил это кресло и никогда не забывал им похвастать. Увидев Тагуило, он свесил руки с подлокотников кресла, подался вперед и закричал:
— Тагуило! Приехал испытать судьбу?
— Сам знаешь, папа Джао. Как дела?
— Понемногу, понемногу… — Блестящие черные глаза с никогда не угасающим любопытством оглядели вагончик и труппу. — Ха-ха-ха, — прыснул он от смеха, — так это ты выманиваешь золото у джамаров?