Близился вечер. Труппа свернула на мраморную дорожку перед озером, на этот раз проходя через ворота меслара Маратуллика. Стража впереди, стража сзади, раб на капризном белом муле. Вода в озере стала жесткой и яркой, словно самородок сапфира, солнце жарко припекало с безоблачного неба. Они проехали мимо спешащих с поручениями рабов, услужливо прижимающихся к стене и наблюдающих за процессией. Воздух обжигал горло Тагуило, а когда Синамакамал сотрясал землю и изрыгал облако пара, это чувство становилось сильнее. Стены вокруг, каменные блоки тротуара под ногами скрипели. Ни малейшего дуновения ветерка, близящийся к концу день был так тихй что любой звук резко бил по барабанным перепонкам. Зловещая тишина, шум ожившей на короткое время горы затихал. Словно язва в желудке, предостережение не давало расслабиться. Тагуило убеждает себя, что это всего лишь обычное волнение перед представлением. Возможно, это самое важное представление в его жизни, и не потому, что он будет танцевать перед Императором — у него не было никаких иллюзий насчет степени признательности Императора и презрения, которое сидит по всех тэмуэнгах, особенно занимающих такие высокие посты, к хина — оно важно лишь потому, что определит ход его дальнейшей жизни. Поводья свободно повисли, пусть коб идет так, как ему нравится. В мозгу звучит сознательный протест. Ничего плохого не случится, беды не будет, ведь ничего не случилось в доме меслара перед сборищем болванов, ничего не случится и во время представления перед двором, который, без сомнения, лучше обучен правилам поведения. Брэнн едет впереди, сзади неё примостился Джарил. Собака-Йарил бежит рядом. Конь серой масти под Брэнн чем-то обеспокоен, он мотает головой, раскрывает черные губы, обнажая длинный ряд желтых зубов. Линджиджан сидит, перебирая пальцами по тренировочной флейте. Даже эгоцентричный Линджиджан взволнован. Но чем? Нет, он не будет думать о Линджиджане.
Ворота дворца открылись, чтобы пропустить актеров.
Помощник распорядителя проводил артистов в комнату, смежную с залом аудиенций, где они должны будут выступать, и покинул их, предварительно сообщив, что зал приготовили именно так, как просил Тагуило — на полу маты, низкие стулья для музыкантов, отгороженное ширмой пространство, где смогут находиться не занятые на сцене артисты.
В углу узкой комнаты, тоже была ширма — нечто вроде гримуборной. У стены два медных котла с горячей водой, подвешенные над низкими жаровнями, на маленьких столах вдоль жаровен сложены белые полотенца, чудесные белые фарфоровые ванны рядом со столиками. Брэнн тотчас же направилась к ваннам, ощупала их в поисках пометок. Тагуило улыбнулся. У другой стены, ближе к двери, длинный низкий стол с чайниками, бутылями вина и красиво оформленными изысканными блюдами. Переплетенные дорожки из тростника, не пропускающие холод каменного пола, груда мягких шелковых подушек. Должно быть, меслар в восторге от них.
Брэнн почувствовала удовольствие от восхищения Тагуило, удовлетворение, что труппа сумела приобрести отличную репутацию. Но удовольствие и удовлетворение быстро покинули её, как покидали все чувства, кроме тех случайных приступов страха, когда она думала о том, что спит внутри неё. И так было с той поры, как ее родные и друзья уплыли на корабле Самманга. По ночам она пела тому, что сидело в ней. «Спи, Слия, Слия, спи, Янгола танцует, чтобы усыпить тебя», — и надеялась, что богиня проспит до того времени, когда Брэнн привезет их обоих на склоны Тинкрила. Несмотря на странное оцепенение, во власти которого Брэнн находилась последние три дня, она отчаянно пыталась выглядеть такой же, как всегда, благодарная Тагуило и остальным за то, что они возродили её к жизни, когда все цели, кроме одной-единственной, стали незначительны. Необходимость остаться с труппой и давать представления означала, что до мучительного решения вопроса о дальнейшем существовании пройдет еще немного времени. Во время этого короткого перерыва можно было расслабиться, наслаждаться аплодисментами публики, дружбой Тагуило, Харры и Негомаса, оживлять вялого Линджиджана и позволять жизни идти своим чередом.