— Ничего бы не вышло. Только не с Маратулликом, не сводившим с нас глаз. — Артист старался успокоить Брэнн, хотя в глубине души был с ней согласен, жалея, что сам не подумал об этом раньше, однако он не хотел, чтобы беспокойство сковывало его мышцы, нарушая координацию движений.
— Оставь их в дураках, Брэнн, заставь их страстно желать того, что они не могут получить, заставь их забыть обо всем, кроме того, что ты женщина.
Она покачала головой и засмеялась.
— Хорошо. Хорошо, Тагуило. Я поняла.
— Вот и ладно. — Он вернулся к столу и стал втирать белую краску во вторую руку.
Танец Брэнн прошел хорошо, никто не обвинял её ни в том, что огонь был порождением зла, ни в том, что она помогла бежать рабам. Аплодисменты, раздавшиеся после выступления девушки, показали, что зрители заинтересовались, но особого энтузиазма танец не вызвал. Тагуило расслабился, удовлетворенный тем, что визит Донди был простым капризом, а не намерением здешних обитателей задавать актерам серьезные вопросы. Одна вещь беспокоила танцора — мертвая публика, тэмуэнги сидели словно пни, едва ли собираясь изливать свои чувства. Он потер шею. Это значит, что ему придется больше поработать, только и всего.
Зал аудиенций представлял собой круглую комнату со сводчатым потолком, достаточно большую, чтобы в ней уместилась рыночная площадь Квартала Странников, и еще осталось пустое пространство. Сотни стеклянных ламп в золотых плафонах были прикреплены к стенам и свешивались со свода на позолоченных цепях, слегка раскачиваясь, отбрасывая колышущуюся паутину теней на пол, на зрителей и тех, кто танцевал на матах. Большинство публики составляли меслары Дурата. На возвышении в две дюжины ступеней на резном позолоченном троне сидел правитель Абанаскранджинга, за его спиной стояла резная позолоченная ширма. За ней Тагуило уловил движение темных фигур — возможно, жены Императора, его наложницы и старшие дети. Его теперешняя супруга сидела на шесть ступеней ниже мужа, так что её голова находилась на уровне его колен. На подушке у ног женщины расположился мальчик — круглое лицо, прямой, решительный взгляд, на вид года четыре-пять, он был избранным наследником, самым любимым из многочисленных сыновей старого Краджинга.
Ближе всех к трону сидели не меслары, а несколько одетых в черное тэмуэнгов, какая-то помесь, точно так же, как и Донди, позади них горстка мужчин и женщин в коричневых одеждах с накинутыми капюшонами, так что их лица нельзя было разглядеть.
Закончив шутовской танец, Тагуило поклонился, избегая голодных черных глаз Императора, скользивших по нему и, казалось, пожиравших его. Во время танца Император смеялся и похлопывал но бедру, наклонялся и шептал что-то на ухо супруге. Голодные, голодные глаза. Не удивительно, что Маратуллик избегал их взгляда. Тагуило снова поклонился и убежал за ширму.
Брэнн подала ему чашку горячего чая и полотенце.
— Все отлично, — прошептала она.
За ширму за своими браслетами и колокольчиками вошла Харра.
— Все прекрасно, — прошептала она и оглядела их обоих, когда они сдавленно засмеялись. — Дураки, — сказала она весело, развернулась, ожидая своего выхода и ударяя в маленький гонг, чтобы дать Линджиджану и Негомасу сигнал о своей готовности.
Тагуило отхлебнул чая и посмотрел на Брэнн. Он кинул подушку на пол и уселся рядом с девушкой, накрыл её руки своей. Руки Брэнн были влажными, холодными и твердыми, словно дуб.
— Что случилось?
— Не знаю. Правда. Я чувствую, будто воздух давит на меня. Но это не нервы. Не знаю. — Брэнн помолчала немного. Они молча слушали музыку, притоптывание Харры, перезвон ее колокольчиков. — Кто это там в коричневых сутанах?
— Не знаю.
— Мне страшно, Тагуило.
Он погладил её руку, но ничего не сказал. Успокоительная ложь здесь неуместна, он сам был слишком взволнован. Тагуило вывел Императора из апатии и вызвал у него смех, он чувствовал, что понравился публике, но открытых проявлений чувств не было. Танцор гордился своим успехом и был зол, что не может насладиться им, если в нем нет обожания одних и гневных выкриков других зрителей.
Музыка смолкла. Волна аплодисментов. За ширму, свирепо сверкая глазами, вошла Харра, сняла колокольчики и браслеты.
— Да они все там наполовину мертвы. Вчерашняя деревенщина и то лучше. — Со злобной аккуратностью положив колокольчики и браслеты на стол, хмурая, она пошла к обеденному столу, налила чашку чая, выпила ее и налила еще одну. — Не хотела бы я, чтобы такое еще раз повторилось. — Она вздохнула, затем подняла чашку, произнося шутливый тост: — За удачу твоих ног, Тагуило. Она тебе пригодится. — Харра вздрогнула, поставила чашку на стол. — Пора возвращаться.