Она прошагала всё утро в тумане возрастающего дискомфорта: холод становился сильнее, порезанная рука пульсировала. Дважды она тормозила у зарослей ягод и ела, сколько могла, собирая и запасая остатки в напуск из подола рубашки. Вскоре после того, как солнце прошло зенит, она вышла к небольшой речке. С помощью усилия воли и долготерпения в сочетании с хорошей реакцией, она выхватила две неосторожных форели, затем разделась догола и выкупалась, использовав вместо мыла песок, собранный в русле вокруг камней. Она даже распустила волосы и испробовала песок на них, хотя была не слишком уверена в результате, и никогда не смогла бы вымыть из спутанной массы все песчинки. После того как она соскоблила грязь с одежды и расправила её для просушки на невысоком хвойном деревце, она, разведя костер, приготовила форель на пластинах сланца и закусила ягодами. Солнце грело, песня воды расслабляла, и даже холод, сковавший голову и грудь, отступил. Когда она закончила с едой, рубашка и штаны были ещё мокрыми, так что она растянулась на животе на длинном, выдающемся в поток скосе гранита и замерла, положив голову на скрещённые руки, закрыв глаза…
Когда она проснулась, солнце скрылось за деревьями. Ведьма зевнула, поначалу не двигаясь. Что-то упругое и довольно тёплое прижималось к боку. Она с опаской приподняла голову, пока не сумела глянуть через плечо. Крупная змея — женщина не могла бы определить вид, глядя на неё таким образом — разлеглась беспорядочными петлями на тёплом камне, забирая тепло от него и от неё. Змея подняла голову, женщина почувствовала движение, когда животное ощутило в ней перемену. Ведьма сконцентрировалась, облизнула губы и начала насвистывать две ноты усыпляющей песни. Едва ли громче, чем монотонная музыка потока, не останавливаясь, пока змея не опустила голову и петли её тела не растянулись и не ослабли. Женщина откатилась в сторону и села, сердце её трепетало, дыхание стало быстрым и неглубоким. Змея подняла чёрную голову и, казалось, уставилась на неё, пробуя воздух раздвоенным красным языком. Какое-то время змея и женщина провели в напряжённых позах, потом змея опустила голову, потекла с камня в воду и двинулась вплавь, поднимая волну чёрной-чёрной головой. Она опустила плечи и вздохнула — снова навалились усталость и болезнь. Она сняла с пихточки штаны и рубашку и вытрясла их гораздо тщательнее, чем сделала бы до встречи со змеёй. Дрожа от внезапного холода, она пристегнула ножны с ножами, натянула рубашку и брюки, обернула вокруг талии длинный двойной пояс и крепко завязала. Она осмотрела скалу, собрала барахло, которое вытряхивала из карманов, когда отмывала одежду, опустилась на колени и осторожно напилась из ручья, после чего отправилась дальше. Ещё был, как минимум, час до заката, и она могла бы неплохо его использовать.
Семь дней шла она в глубь земли, собирая по ходу пути еду, достаточную для того, чтобы сдерживать голодные судороги и иметь силы высоко поднимать ноги, когда терпеливо преодолевала овраги и обходила непроходимые заросли колючего кустарника или слишком толстые, чтобы их отогнуть, ветви. Стояло лето, так что набегающие дожди быстро заканчивались, и ночи никогда не были холодными, хотя воздух мог сделаться зябким перед рассветом.
Через семь дней она оказалась у подножия гор, где, начиная подниматься от залива, уходила всё глубже в большой дубовый лес, продвигаясь сквозь мрачный сумрак под взглядами следующих за ней невидимых глаз. Земля была чиста и местность легко проходима, разве что случайный коварный корень мог пробиться сквозь толстый слой старых листьев. Попалось несколько полян, где один из древних дубов сгнил, оставив достаточно места для роста виноградных лоз и ягод, но и только. Было тяжёло добывать пишу, а найти древесину для приготовления еды было ещё тяжелее, и ведьма решила обойтись вообще без огня. Как только она вступила в этот зелёный мрак, у неё сложилось впечатление, что деревья не примут огонь, и, хотя она смеялась над своими фантазиями, она была уверена, что деревья жестоко расправятся с кем-либо, поджёгшим в лесу что-либо деревянное, даже валежник. Она тратила около часа, чтобы по ночам осторожно вылавливать из каменистого ручья форель, потом потрошила её и съедала сырой. И, соблюдая осторожность, выкапывала яму и хоронила кожу, кости и внутренности под корнями одного из деревьев. На следующее утро она полчаса поднималась против течения, ловила другую рыбу, съедала сырой и хоронила то, что не съела. Разговаривая с деревьями, которые определённо не были враждебны, просто не любили гостей, она спешила через эти вечные зелёные сумерки, шагая, пока держат ноги, прежде чем остановиться для еды и сна.