На третий день после заката солнца Брэнн спустилась в гавань Джейд Халимма, пробираясь через освещённый факелами лабиринт плавучей жизни — цветочные лодки с их царственными куртизанками и менее дорогими танцовщицами, плоские и широкие игорные лодки, уличную торговлю любой роскошью и извращениями, которых могут пожелать иностранные купцы и моряки, в зависимости от размеров их кошельков. Богатых путешественников это не задевало, они находили удовольствия в более элегантной обстановке на берегу. Москитные лодки Нефритового короля с шумом носились повсюду, внушая уверенность, что они не будут обеспокоены предложениями, которые могли бы оскорбить их чувствительность. Слишком ничтожная, чтобы привлечь внимание лоточников или москитного патруля, слишком занятая управлением скифом, чтобы глазеть по сторонам, Брэнн пробралась через водяное горло без происшествий или случайностей, и, привязанный на пирсе у песенного дома, маленький старый скиф затерялся среди других лодок. Прилив заканчивался, но он пока ещё гнал воду к причалу, половина которого представляла собой лестницу, скользкую от морского мха, гниющих водорослей, выделений желёз кормящихся на них слизней и от крошечных улиток, которые в них жили. Брэнн вытерла руки о штаны, когда добралась до сухого места.
Теперь она стояла на краю пристани, с лёгкой тоской глядя вниз, на лодку. Она — последнее, что оставалось от её жизни как горшечницы Шайнамошу. Брэнн стояла среди бурлящей вокруг гавани, вспоминая… косой луч света сквозь осенние листья; острый запах жизни, созревшей до грани увядания; последний обжиг горшков в этом году; какой был год, нет, она не могла определить его место сейчас, в череде похожих годов… Это был всего лишь год, не больше, но собрание образов и запахов вызывало глубокое неизменное чувство радости, что порой накатывало невесть почему и непонятно откуда, когда Брэнн спускалась по тропе с загруженной ручной тележкой. Дети, играющие в обликах выдр… Обжиг… Рисунок, движущийся над поверхностью в священном танце… Цвет внутри цвета, подобный опалу, но более сдержанный, тонкие тона земли… И — лучшее из всего — ощущение веса и баланса чаши, когда она почти понимала триумф, какой испытывал её отец, вынимая последние свои творения из печи и зная, что они — совершенны… Ещё один момент, после снегопада, когда земля была белой, и небо — белым, а тишина — белее их обоих…
Прибрежный ветер потянул за рукава, отбросил концы шарфа к уху. Она сунула палец под шарф, почувствовала четверть дюйма щетины. Быстро растёт… Она плотнее закуталась в шарф, нетерпеливо прищёлкнула языком, когда низко над головой пролетела рогатая сова и прикрикнула на неё.
— Я знаю, — пробормотала она, — знаю. Пришло время искать пристанище.
Она нашла номер в захудалом кабаке возле Западной стены, закуток с кроватью и только… Тонкие и сальные одеяла, клопы и блохи, вонь, скопившаяся за десятилетия, пятна на пятнах на пятнах, ни разу не оскорблённых прикосновением мыла. Единственные удобства состояли в крепком засове на двери и решётке над проёмом окна, но они стоили той цены, которую она заплатила за то, что занимала номер в одиночестве. Потом она нашла ночного портного и заказала новую одежду, нашла одну из своих любимых харчевен и поела, наблюдая за окружающей её жизнью квартала Гаваней.
Следующие шесть дней она прокрадывалась ночами в дома и выбиралась обратно, петляя по закоулкам, следуя за зловонием порченых душ, убивая, хотя её собственная душа бунтовала, вытягивая жизнь из жертв. Она кормила детей, обновляла свою энергию, выпивая жизни, пока её плоть не засияла подобно лунному свету. По мере того как дети продвигались по медленному пути к зрелости, их способность запасать энергию увеличивалась. Теперь им была нужна перезарядка только в каждый второй год, но потребовалось много ночей охоты, чтобы пополнить их резервы. Отступив, когда Слия вынудила её сделать выбор, Брэнн не осознавала в полной мере последствий своего решения. Когда решение принималось, ей было, несмотря на внешний вид и жизненный опыт, только двенадцать лет. Она не знала, как может устать от жизни. Нельзя не признать, что не каждый день приносил усталость и разочарования, многие были неплохи, даже радостны, но с течением десятилетий всё чаще приходили тёмные времена. Брэнн не знала, каким утомительным станет бремя кормления детей, не знала, насколько возрастёт их аппетит, сколько жизней потребуется, чтобы удовлетворить их голод, с каким отвращением она будет смотреть на себя, независимо от того, насколько тщательно постарается выбирать живущих неправедно. Короли и наёмные солдаты, советники и генералы, грабители, сутенёры и убийцы, весь подобный народ, казалось, умел жить в своё удовольствие. Они убивали, калечили и пытали с избытком и с экстравагантностью. А она в итоге своих атак после жадного поглощения испытывала такую подавленность и отвращение к самой себе, что задавалась вопросом, как сможет заставить себя сделать это снова. Но когда дети снова испытывали голод, она находила силы и снова наполнялись на охоту. Дети появились как невинные жертвы войны богов, они не просились сопровождать её. Но позволить им умереть с голоду было бы гораздо хуже, чем все убийства вместе взятые.