Они шли из порта в порт. Линду Зохи. Мерр Оно. Халонетты. Солнечные дни, тёплые ночи. Ветер был неустойчив, но поддерживал бег судна вдоль побережья. Брэнн во всех портах оставалась на борту, под защитой заклятий, в безопасности, но в тревоге. Ахзурдан использовал любую возможность, чтобы с любопытством наблюдать за ней, хотя почти все её поступки приводили его в недоумение. Ей нравились моряки, и она подружилась с экипажем, когда могла бы вести беседы с пассажирами кают. На борту находился посланник Нефритового Короля. Он был прекрасным поэтом и музыкантом и проявлял к ней нечто большее, чем небольшой интерес. С ними путешествовала куртизанка первого ранга со своей свитой. Тут был и высокородный купец, который знал толк в нефритах, каллиграфии и утончённых разговорах. У Брэнн нашлось вышитое платье для ужинов в каюте капитана, множество со вкусом гравированных золотых браслетов и тяжёлая золотая серьга с орнаментом островов Пандай. Колдуну было очень любопытно, откуда она её взяла. Такой орнамент мог носить только пандай с собственным кораблем, участвовавший в трёхдневном празднике — торжественном обряде официального признания и представления. Большинство капитанов Пандая хоронили с ними. Волосы ведьмы отрастали со сверхъестественной скоростью, но до сих пор оставались облаком пушистых белых кудрей, которые делали её глаза огромными и ярко-зелёными. Она выглядела полной жизни, дикой и прекрасной, и колдун с трудом отводил он неё взгляд. Она играла с посланником в поэзию, сочиняя ему в ответ стихотворные куплеты. Она говорила о резьбе по нефриту с купцом, хотя их беседы в основном касались образцов древнего искусства Арт Слии и техниках этих легендарных мастеров. Она расспрашивала куртизанку Хуазо о модных сейчас танцевальных стилях, припомнила имя давно умершего хинского актёра по имени Тагуило, разволновалась, когда Хуазо рассказала несколько очаровательных, но с очевидностью апокрифических сказок об этом человеке — ещё один любовник — и перешла к тому, что Ахзурдан полагал скучными подробностями о его влиянии на её собственный танец. Обеды были приятными, и Брэнн, казалось, наслаждалась ими, но продолжала бегать к команде, едва выдавался свободный момент. Ахзурдан не понимал, что она находила в них, грубых вульгарных мужчинах с грубыми вульгарными мыслями, и в то же время немного ревновал её к ним. Первые несколько дней его лихорадило от воображаемых картин оргии в трюме, но его обучение не позволяло ему искажать или осуждать что бы то ни было, не увидев собственными глазами, как бы мощно ни воздействовали на его разум рассуждения и эмоции. Для колдуна ошибки восприятия не являлись проблемой логики или эстетики, Они могли убить его и любого с ним рядом. Она обменивалась байками с экипажем, показывала свои навыки в обращении с верёвкой, иглой и веслом. Он любовался танцами её быстрых и изящных рук и сожалел о том, с кем она связалась. Она была почти полубогом, а не каким-то убогим крестьянином или ремесленником, вкалывающим, чтобы выжить.
В день, когда корабль отчалил из Мерр Оно, колдун сидел у неё в каюте, рассказывая о своих самых ранних днях с Сеттсимаксимином, но оборвал рассказ и спросил, почему она избегает пассажиров кают, когда ей гораздо больше подходит их общество, чем тех… ах… без сомнения, добросердечных мужчин из команды. Он заслужил прохладный взгляд, который заглянул прямо в душу и обнажил его убогие поползновения, или так он подумал… После нескольких минут молчания ведьма вздохнула.
— Мне не нравится посланник. Нет, это неправильно. От него у меня выворачивает желудок. Я буду вежлива с ним на ужине, но не останусь рядом дольше необходимого.
— Почему? Он образованный интеллигентный человек. Его стихи хвалят от Андурии Дурата до Кукурула за их силу и новизну.
— Ты читал что-нибудь из них?
— Да!
— Я признаю определенную техническую лёгкость, но в них ничего нет…
— Ты не могла читать «Зимний рассвет».
— Ах, Дан! Я провела в безделье лучшую часть ста зим, только читая, — она провела пальцами сквозь пушистые кудри. — Я прочла «Зимний рассвет» и никогда не думала, что окажусь настолько близка к тому, чтобы сжечь книгу. Особенно ту часть, где он скорбит о смерти ребёнка слуги. Его родовой черн лежит в полудне пути вниз по реке от дома горшечницы. Мне пришлось укрывать слишком многих, бежавших от его справедливости, — слова перешли в злобное шипение, — пусть проглотит слова о страдании, он сам виноват во всем. Мне всё равно, насколько великолепна поэма, — она тряхнула головой, положила ладонь ему на руку, — я признаю мастерство, но я не могу выносить этого человека. И не могу забыть человека в поэте. — Она отодвинулась от Ахзурдана. — Играй с ним в любые игры, Дэн, но держи себя в руках и не принимай от него никаких поручений. Нефритовый Король не посылает простосердечных дурачков на переговоры о торговых правах. — Она упала в кресло и села, обхватив руками колени. — Если ты собираешься путешествовать со мной, ты мог бы понять кое-что… Я презираю таких людей, как этот посланец, и всех ему подобных. Если бы мир изменился, я была бы первой в очереди, чтобы выкинуть его пинком из шёлкового гнезда и отправил копать картошку. Там от него может быть польза и, конечно, меньше разрушений.