— Я был шестым сыном, — рассказывал Ахзурдан, — на десять лет младше, чем Шудж, а он был самым молодым, если не считать меня. Ему доставляло удовольствие мучить меня, не знаю, почему. На мой двенадцатый день рождения отец подарил мне парусник, как и всем своим сыновьям на их двенадцать лет. Через несколько дней я собирался пройти на нём по реке, когда натолкнулся на идущего из ангара Шуджа. Когда я вошёл туда, я увидел, что он порезал мой парус и пробил в боку лодки дыру. Я бросился за ним, не думаю, что я когда-либо был так зол. Не знаю, что я собирался сделать, я был слишком горяч, чтобы думать разумно. Я нагнал его возле конюшни, я кричал ему, не помню, что, вызвал огонь и чуть не сжёг его. Что спасло его, так это страх. Мой. Вокруг моих рук появился огненный шар. Он не повредил мне, но остудил мою ярость. Я поднял руки и швырнул шар в облака, поджарив несколько несчастных птиц. После этого Шудж и все остальные держались от меня как можно дальше…
Тадар был испуган и испытывал отвращение ко мне. Человек практичный, он не хотел иметь ничего общего с такими вещами. Многие годы на него давил авторитет харизматичного отца, который добродушно его презирал, но после смерти Чандро он принялся за консолидацию бизнеса, потом начал осторожно его развивать. Он ненавидел море, даже на речных пакетботах страдал от морской болезни, но был достаточно проницателен, чтобы выбрать способных корабельщиков, хорошо им платить и дать им долю в каждом грузе. По прошествии многих лет он невероятно преуспел, пока не стал близок к тому, чтобы сделаться самым богатым фрасом в Бандрабаре. Он провёл месяц, не обращая внимания на особенности младшего сына и рыдания других своих сыновей, когда те пытались жаловаться. Они отлично помнили, как издевались над избалованным чувствительным мальчиком, и не хотели оставаться со мной в одной комнате. Слуги болтали, и клиенты отца нервничали. Тогда Зухру, мою мать, отправили за советом к её семье. Это взбесило Тадара, потому что было сделано без его разрешения, и он воспринял это, как ещё одно из многих пережитых им унижений. Родичи нашли учителя волшебства, который был готов взять ещё одного ученика, и сообщили Тадару, что пошлют к нему через три дня, и поэтому он должен быть готов принять колдуна и оплатить сделку.
В течение последних месяцев дома Ахзурдану казалось, словно его кожу терзали бесчисленные угри, которые угрожали прорваться, уничтожив его и всё вокруг. До того дня, когда он едва не поджарил брата, его мучили ночные кошмары, днём — приступы страха и всплески тепла, текущего через тело. Его настроение менялось от отчаяния до восторга, он боролся за контроль над яростью, которая могла быть вызвана неосторожным словом, пылью на книгах, собакой, нюхающей его, любой мелочью. А огонь приходил к нему без предупреждения. Он мог потянуться к чему-нибудь, и выходящее из пальцев пламя сорвалось бы с кончиков пальцев. В ночь до того, как заплатили волшебнику, загорелись занавеси его постели и едва не сожгли дом. Когда запахло дымом, завыла одна из собак, и семья проснулась. Они потушили огонь. Ахзурдан не пострадал, но происшествие напугало всех остальных.
Для Тадара это стало последней каплей. Он официально отказался от сына. В конце концов, Ахзурдан был всего лишь шестым сыном и единственным, кто оказался никчёмным. Мать плакала, но не пыталась его удержать. Ахзурдан был счастлив уже тем, что избавится от горечи и гнева, которые отравляли его жизнь. Мать же удерживала его привязанным к себе, наполняла уши рассказами о своей благородной семье и плачем о том, как низко она пала, выйдя замуж за его отца, до тех пор, пока он не почувствовал, как будто его топили в злобе. Он обвинял её в том, что его мучили братья и презирал отец, но не понимал, насколько сильно на неё похож, сколь много из её мировоззрения он впитал. Брэнн распознавала голос Зухры в его чрезмерном уважении к людям, подобным посланнику, и неприязни к тем, кого он назвал сбродом.
Сеттсимаксимин прибыл в дом Тадара около середины дня.