Тодичи Яхзи водил ушами, вслушивался и лишь потом заговорил:
— Ради честности моих записей, отчёта о деятельности Сасса’ма’са, хочу спросить неужели среди них не было патриззиев, не было хороших людей, которые заботились о своих людях? Среди моих собственных…
Сеттсимаксимин развернулся, его жёлтые глаза полыхнули диковатым благодушием.
— Моя мать была шлюхой, и я полукровка, не спрашивай меня об их добродетелях. Не у меня их искать, — он закинул назад голову и позволил смеху прокатиться от кончиков пальцев ног. — Я никогда не видел ничего подобного! — Он с силой повёл рукой по кругу — Посмотри туда, Тодичи. Чёрная и изобильная, старая мать… Она лежит там, отдаваясь каждый май тому, кто знает, как щекотать её правильно. Кто щекочет её, кто заставляет её плодоносить и родить? Не наши парасты. Грязь по душе чумазым, не им, не нашим элегантным образованным блохам. Блохи работают сутенёрами, давая ей для дела немного крепостных, которые трахают её и ничего не получают за свои труды, эти блошиные сутенеры собирают изобилие, которое она производит. Они сидят там, внизу, достаточно близко, чтобы вонять, Тодичи; они прячутся в своих роскошных домах, за навороченными стенами с крутыми охранниками и дорогими собаками, не подпускающими народ… Они сидят там и проклинают меня. Пусть проклинают. Они идут спать и мечтают о моей смерти. Пусть мечтают. Ха, кто умирает? Не я. Не я! — закричал он, и стены вздрогнули от его голоса. Он потёр шею, снова начал прохаживаться, медленнее, как будто с криком от него ушла часть энергии. Когда он опять заговорил, голос его стал мягче, более спокойным. — Я создал законы, Тодичи, ты запиши их, хорошие законы, справедливые… Может, и не такие справедливые к богатым… — Он усмехнулся. — Пусть толстосумы немного пострадают, это хорошо для них. Хорошо! — он завертел головой, — слышишь, старый крот? Презрение, которое я испытываю, праведное негодование! Что я делаю? Мужланы и деревенщины? Дать им образование? Дать землю в их собственность? Но чья это земля?.. «Вор! Тиран! Дремучий идиотический имбецил! — кричат они. — Ты разрушишь страну. Ты все разрушишь, что мы построили». Только речь о том, как они живут? Освободи их — и ты их уничтожишь. Кто им скажет, что делать? Они ленивы и недальновидны. Разве ты не видел, как они уклоняются от работы? Смотри, как они живут, как они грязны. Они пьют и блудят, и бьют жён, и морят голодом детей. Мы вбиваем в них добродетель, иначе ничего не получится. Они не люди, они — звери. Если ты относишься к ним, как к людям, ты — дурак, и ты вредишь им вместо того, чтобы помогать. Ах-ах-ах, Тодичи, у тебя есть любимцы. Для тех блох, тех кровососущих блох, для тех чванливых хозяев клуба селяне были всего лишь ещё одним инструментом для обработки земли. Пашущие размножающиеся палки-копалки. Оживлённые мотыги, обрабатывающие поля царькам, поколение за поколением без дня отдыха, без дома и очага, не имея ничего, чтобы спасти их изношенное ничтожество, пока я не взял их в свои руки… На равнине есть два вида существ, Тодичи. Несогласные бездельничающие
парасты, и все остальные. Батраки, крестьяне, паромщики, лодочники и лесорубы, гребцы и огородники, свечники, ремесленники, погонщики скота и продавшие души, которых вооружили и кому вменили в обязанность защищать их владык парастов от претензий рабов, — смех колдуна раскатился, как гром. Он завернул за угол башни и продолжал обвинять невесть кого, вышагивая вдоль западной стены. — Они не ожидали от народа любви к себе, нет, не ожидали. Просто службы себе, хм. Я старался — и преуспел… Тодичи, ты уже записал, что я преуспел — привнести больше равенства между богатыми и бедными? — Он поднял огромные красивые руки. — Замечательный беспорядок, и я наслаждался каждой его минутой. Зачем заморачивать голову такими химерами, спрашивали меня. «Ты не можешь этого сделать. Бедные не хотят этого, они ненавидят изменения, они хотят, чтобы всё продолжалось, как было. Они тебе не помогут. Мы тебе не поможем, мы не склонны к самоубийству. Твоя армия тебе не поможет, она презирает возиться в грязи больше, чем мы. Будь разумен. Сила — это сила. Правила — твои. Наслаждайся этим, не истощай себя». — Массивные плечи поникли. Он снова сцепил руки за спиной, замедлил темп и понизил голос до бормотания. — Бывают моменты, когда меня подмывает сдаться. — Он остановился, положил руку на зубец стены и долго стоял, щурясь глядя на город внизу. — Тогда… тогда я вспоминаю попрошаек на улицах… Смотри, Тодичи, там, где две дорожки встречаются в конце рынка.