— Танджей, — начал посланник.
Танджей улыбнулся, выиграв сам у себя пари, что голос божественного наймита будет скулящим, как у побитого щенка. Женовидный кивнул, соглашаясь с высшей ступенью мелочности, с которой старый Рыбомордый подарил ему посланника.
— Маретуза марета Амбиджан зазнаётся, — продолжал посланник. Его губа кривилась в постоянной ухмылке, что творила странные вещи с произношением, даже в то время как он говорил с режущей стекло ясностью. — Глупец думает причинить вред дражайшему Руманаи, любимцу богов, истинному императору Хинасилисана. Он убедил себя, что заслуживает трона для своего глупого седалища. — Посланник сделал левой рукой вялый жест, означающий демонстрацию невыносимой ярости и воинственной решительности. Танджей мысленно напомнил себе, что старому Рыбомордому не нравится, когда полубоги смеются над его официальными посланцами. — Перран-а-Перран, Повелитель всего, Повелитель неба, моря и земли, Император императоров, Упорядочивший Хаос, Создатель человека и зверя, Отец всего…
Танджей перестал слушать реестр эпитетов, выжимая из дня последние капли удовольствия. Даже глаза старого Рыбомордого стекленели при перечислении бесконечного списка его атрибутов и почестей, заканчивающегося списком его многочисленных жен. Только одна из них вызывала какой-либо интерес у Танджея — Годалая с пальцами цвета бледной луны и её игривым рыбьим хвостом. Похотливый старый Танджей, несмотря на неказистую внешнюю оболочку, был непраздным старым Танджеем и порой просыпался во многих из высоких кроватей — посланник был бы потрясён до воспламенения, если бы узнал, что одна из тех кроватей принадлежала Перрану-а-Перрану…
— …всех богов, Перран-а-Перран приказывает Танджею, двойственному богу, отправиться в Амбиджан и пресечь отравление воздуха этой надутой рыбой, а так же наказать самонадеянного глупца, задумавшего неприемлемое в отношении дражайшей драгоценности Бога всех богов императору Руманаи.
Танджей зевнул.
— Скажи ему, я пошёл, — сказал женовидный и исчез…
Некоторое время спустя по шёлковому пути на тощем длинноногом муле проскакал толстый человечек, развалившись в пышном седле. Он не возражал, чтобы мул сам искал дорогу. Если бы кто-нибудь спросил, маленький человечек мигнул бы сонными глазами и улыбнулся, показывая полный рот мелких квадратных зубов, и проворчал, что мул умнее его, и вопрошающий добавил бы так — зачем добрый зверь такому глупцу…
Банда напала, когда день подошёл к концу, окружила в сумерках одинокого странника, потребовала следовать за ними, что он исполнил без ропота протеста. Чем-то их это обеспокоило, так что они долго скакали в ночи, вместо того чтобы расположиться лагерем в нескольких милях от дороги, как поступали обычно. И двое из них разъехались, по новой разведывая дороги к востоку и западу, потому что они подозревали засаду. Ни одна из их жертв не выказывала такого спокойного доброго юмора, и это заставляло их нервничать. Разведчики вернулись к утру и доложили, что ничто нигде не шевелилось. Это должно было успокоить их, но почему-то не успокоило. Разбойники дали своим животным зерна и воды, позволили несколько часов пастись и отдыхать, потом, когда на траве ещё не просохла роса, снова пустились в путь. Маленький человек скакал с ними с тем же безмятежным жизнерадостным принятием происходящего, чем сильно раздражал бандитов. Лишь страх перед маретузой удерживал, иначе они давно прибили бы несчастного. Так нелегко им было, что после того как они доставили человека и его мула к маретузе, они собрали пожитки и, едва не загоняя животных насмерть, поскакали на юг, стремясь оказаться за королевство или два от Амбиджана. Одного из воинов съел тигр. Ещё один упал с моста в водопад и в конечном итоге добрался до моря, хотя, в основном, в животах мигрирующих рыб. Третий помог прокормить несколько выводков горных орлов. Танджей любил наблюдать, как парят и кружат величественные птицы. Четвёртый и пятый попались в руки троллей и накормили целую кучу троллят. В целом, за то единственное лето бандиты внесли больший вклад в благосостояние мира, чем за нее предыдущие годы.