— Я не могу запретить тебе… Нет, это не честно. Мне хотелось бы услышать… Я думаю. Я не знаю. Ты колдуешь с моей головой, Сеттсимаксимин?
— Да.
— Зачем?
— Я не хочу, чтобы ты испугалась. Я не хочу чувствовать, как ты ненавидишь меня.
— Я ничего не могу с этим поделать?
— Сейчас ничего. Если ты разовьёшь свой талант, то придёт время, когда никто, даже бог, не сможет играть с твоими чувствами и мыслями, Кори. Прими мое предложение. Не растрачивай свой потенциал.
— Зачем ты это делаешь? Я не понимаю. Помоги мне понять. Или ты как Бак’хве, жрец в Совиной, хочешь меня? Я так не думаю, ты не заставляешь меня чувствовать себя неудобно, как он.
Он нахмурился.
— Тот жрец, он подходил к тебе, предлагал лечь с ним?
— Нет. Пока нет, до этого он ещё не дошёл.
— Хм. Я присмотрюсь к нему; если у него есть склонность к молодым девушкам, он уйдёт. И, Кори… Ты права, меня ты таким образом не возбуждаешь. Я шокирую тебя, если скажу, что не нуждаюсь ни в девушке, ни в женщине?
— Д-да, — она неловко поёжилась. — Ты сказал, что пытаешься что-то сделать. Что же?
Он издал низкий рокочущий смех, утвердился в кресле, положил ноги на пуф и начал рассказывать о своих планах на Чеонеа.
Её голова кружилась от видений столь же огромных, как он сам. То, что колдун хотел для Равнины, звучало очень похоже на то, как её собственный народ жил в Долинах. Как это могло быть плохо? В нём был огонь, страстное желание сделать жизнь лучше для жителей Равнины. Как ей это могло не нравиться? Его огонь вызывал огонь в ней. Может, он снова играл с ней в игры, но она так на самом деле не думала. Она чувствовала, как её несет непреодолимая сила, как в тот раз, когда она упала в реку и не хотела, чтобы её спасли. Тогда она сильно обиделась на своих двоюродных братьев, когда они нагнали её и вытащили на берег. Хотя она поблагодарила их, но ринулась обратно в Дом, меча на бегу громы и молнии. Она трепетала от голоса, что, казалось, пел в самом мозге костей. Она понимала колдуна, или, по крайней мере, его часть, не было никого, с кем несчастный чародей мог бы поделиться своими мечтами, прямо как у неё. Никто не мог следовать скачкам и полётам его мыслей. Она могла бы. Она знала это. Но она также осознавала собственное невежество. В дополнение к мечтательности и энтузиазму у неё была проницательная практическая сторона… Мужчины, которые позволили своим полям закиснуть, женщины, которые лентяйничали в ткачестве или в уборке, дети, у которых тысяча оправданий для вещей, которые они сделали или не сделали. Она сама рассказывала такие истории… Так как она могли оценить, насколько правдивым было то, что он говорил? Сравнить это с тем, что было раньше там, на Равнине? Что она знала о Равнине, кроме нескольких древних сказок, которые рассказывали в её народе, чтобы пугать непослушных мальчиков? И как она могла бы доверять этим историям? Она знала, как относился к посторонним её народ, ничто постороннее не стоило плевка, чтобы его утопить. Что ещё она знала? Действительно знала? Как он поступил с лесом. Да. Это порядком впечатлило Даниэля Акамарино. Как он держал город в чистоте. Бани даже для нищих. Рынки рабов исчезли. Но девушки до сих пор продавали себя на улицах и в тавернах, они были удобствами, предоставляемыми наравне с кроватями и бутылками. Исчезли Дома удовольствий, старшие девушки на праздник совершеннолетия рассказывали страшные сказки о тех местах, сказки, за которые они чистили бы горшки в течение месяца, если однажды Тетка Кормилица или другая поймали бы их. Но собственные солдаты Сеттсимаксимина сожгли жрецов Скованного бога и сожгли бы Тре, если бы она не смогла это остановить. Мысль эта очистила её разум и остудила тело.
Она подняла взгляд. Колдун наблюдал за ней, жёлтыми кошачьими глазами. Тотчас она испугалась, но вспомнила о Тре и обо всём и выпрямила спину. Если бы она могла остановить это здесь, если бы она могла заставить его увидеть… Она набрала полный рот воздуха, выпустила его в беззвучном выдохе.
— Есть одна вещь, — начала она, потом потёрла лоб, провела рукой по волосам, снова испугалась. Он видел слишком много. Что, если он видел Тре? — Ты оставлял нас в покое более сорока лет. Если не считать Жребия. И мы привыкли… Ты позволял нам жить как всегда. Не беспокоиться. А потом, без предупреждения, ты отправил в Долины своих солдат и жрецов. Мы не хотим их, они нам не нужны. У нас есть Скованный бог, чтобы о нас заботиться. У нас есть наши жрецы, чтобы благословлять нас и учить нас, исцелять нас и женить друг на друге. По крайней мере, они у нас были, пока твои солдаты не сожгли их. Почему? Мы не вредили тебе. Мы просто делали то, что делали всегда. Приказы солдатам отдавали жрецы, но это были твои солдаты. Почему ты позволил этому произойти?