Ослеплённая яростью Брэнн споткнулась, когда стена, в которую она билась, растаяла. Сделав нескольких падающих шагов, она восстановила равновесие и побежала, бросилась к телу человека. Она прижала пальцы под его челюстью, немного расслабилась, когда почувствовала под пальцами сильный пульс. Она вздёрнула голову, бросила взгляд на дымку, спрятавшую металлическую арку высоко-высоко над головой.
— Ты! — закричала она. — Что ты сделал?!
Голос бога сошёл к ней, сухой и педантичный.
— Они были неадекватны, Пьющая Души. Неполны сами по себе. Теперь они едины и цельны. А кто ты такая, чтобы порицать меня, ты, которая выпила жизни тысяч?
— Так и есть. Но они умерли до того, как поняли, что с ними произошло. Без боли. Без страха. Это не так, не… ааах… Сжатые и искорёженные, разум и душа. Это изнасилование! Ты не знаешь об этом? Разве? Это вторжение и расчленение. Ты пробуешь сказать мне, что они… он… не чувствовали всё это? Они оба? Ты пытаешься сказать, что они посмотрят и скажут, чтобы, чёрт возьми, я дальше калечила то, что осталось? Как могут два разума жить и одной плоти, чтобы их это не уничтожило?
— Это тебе решать.
— Что?
— Когда Дэнни Синий проснётся, Даниэль Акамарино и Ахзурдан будут бороться за господство в нём так же, как воевали части меня, когда я начал впервые. Ты думаешь, я не понимаю, Пьющая Души? Мне понадобилось пятьсот лет, чтобы добиться полной интеграции моих частей. Я не могу позволить себе дать ему так много времени, и он не будет жить так долго. Ты и дети вместе, вы способны провести его… их… через это, исцелив. Тебе не нужны инструкции, займись делом.
Брэнн присела на колени, глядя на Дэнни Синего. Он был длинным и тощим, хотя с крепкими и рельефными мышцами. Борода Ахзурдана исчезла, но его волосы, несколько тоньше, чем раньше, значительно поседели, черты лица стали более тонкими, меньше морщин, ни одна из них не врезалась так глубоко, как те, что носил Ахзурдан, как знаки трудной жизни. Губы стали полнее, чем были у Даниэля, но тоньше, чем у Ахзурдана, волосы на скулах выше и шире, чем у Даниэля, но не так высоки и широки, как у Ахзурдана. Прочих изменений были тысячи, этаких компромиссов на полпути между двумя мужчинами.
Вот тело задрожало, пальцы дёрнулись, заскребли по дерну, губы и глаза неритмично вздрагивали. Дыхание вырывалось хрипло и неровно. Брэнн склонилась к нему, положила руки на грудь.
— Парил, Джарил!
Вместе с детьми, занявшими её и его тела и направляющими её, Брэнн начала борьбу за интеграцию двух разумов. Она не могла бы видеть, что делали они втроём, только ощущать. Она вслепую нащупывала то, что воспринимала как горячие точки, фонтаны боли, циклонические бури, работая под руководством инстинкта, соединившего её врожденное бессознательное знание тела и выученное знание детей (их осознание собственных тел и разумов, их накопленный опыт, которым они косвенно питались). Она, пойманная в ловушку, продолжала кипеть от гнева, исполняя задачу Скованного бога. Её фантазии о торге с ним были всего лишь фантазиям, столь же полезными и долговечными, как письмена на воде. Махинации бога с Ахзурданом и Даниэлем Акамарино поставили её в положение, в котором она могла сделать только одно, чтобы продолжить жить в мире с самой собой…
Работа продолжалась и продолжалась, образы метались в её голове. Она не верила, что это были мечты, утекающие из разрозненных частей Дэнни Синего, нет, они были частью эмоций, возможно, концепций, в образы из её собственных закромов, Ахзурдан рассказывал ей нечто подобное, когда объяснял, как волшебники разрабатывали свои песнопения. Чёрный малуша петляет, кружа вокруг чёрного малуши, эти малуши с сапфировыми глазами, а не с золотыми. Она подвывала от ощущения безысходности, каждая горячая точка, которую она успокаивала, казалось, рождала ещё две. Чёрные волосы, синие, а не чёрные глаза воина-темуэнга с змеиным хвостом, подъём на дыбы, покачивание, шипение, смертельное напряжение для удара, дальше и дальше. Она поняла, что проблемы под её прикосновением постепенно рассасываются. Гнев утонул в потоке очарования от того, что она делала, от того, что происходило под пальцами. Волнующаяся синяя вода, синий ирис, синий гиацинт, синий люпин, синее пламя, синие глаза, синие и страшные, блестящие синей глазурью, глядящие глубоко и глубже, и глубже в синее летнее небо, глубже и глубже… То, что ей нужно было делать, почти так же глубоко сидело в ней, как инстинкт дыхания. Слепыми пальцами, закрыв глаза, она трудилась над Дэнни Синим, формируя его, манипулируя его глиной. Все мысли о Скованном боге ушли в сторону, так что Дэнни Синий под руками казался её творением, почти как если бы она его родила. Мысли — рой мошкары из синих искр, в облаке синего мерцания, порождали страх, ярость и ненависть… Дальше и дальше, безрассудно тратя силы, не думая о боге и о том, какие ещё подставы он мог планировать, дальше и дальше, со всем искусством и всей страстью создавая человека. Глина под руками, синяя глина боролась с ней, упрямо сохраняя фрагменты несовершенства. Косная глина дышала на неё, сберегая запертые в ней коварные пузырьки воздуха, пузырьки, которые раскололи бы её при обжиге, упрямая, сопротивляющаяся, жёсткая, но ох какая прекрасная, какая благородная, когда она убрала недостатки. Дальше и дальше, пока не осталось больше горячих точек, не осталось больше картин в синем, до тех пор, пока необходимость, которая подгоняла её, не иссякла.