Они достигли Равнины к середине дня, выйдя из последней волны заросших кустарником засушливых предгорий в землю сладко-зелёную, возделываемую, оплетённую сетью каналов, протянувшихся между несколькими реками, которые обеспечивали воду для орошения полей и большую часть транспорта для продукции и людей. Брэнн и Дэнни Синий скакали бок о бок, не признавая присутствия один другого, с неизменным напряжением между ними, столь же угрожающим, как непрекращающаяся буря, нависшая над головой. Изменчивые летали кругами под снижающимися об лаками, выискивая дальнозоркими глазами хищников признаки нападения Сеттсимаксимина.
День завершался. Тропа между холмов превратилась в узкую грунтовую дорогу, которая держалась берега реки — пыльную, ухабистую, заросшую бурьяном дорогу, редко используемую для чего либо кроме прогона скота. Мимо них по главному руслу реки шли плоские лодки, туго вздувались квадратные паруса, наполненные крепким ветром, который нёс их быстрее, чем могло бы течение. Маленькие тёмные люди на этих лодках — дремучая враждебность на тёмной коже, блестящие, словно смазанные жиром киссо, руки, торсы борцов — с ненавистью сверкали на них тёмными глазами. В полях у дороги и в полях за рекой собирали урожай земледельцы, мужчины, женщины, дети. Как и лодочники, они бросали дела, даже далеко за рекой, и поворачивались, чтобы провожать всадников злыми глазами.
В воздухе висел сильный запах грозы. То ли из-за погоды, то ли чуя ненависть, что накатывала на них со всех сторон, мулы к вечеру стали норовисты, как породистые лошади, но гораздо упрямее. Йарил и Джарил исчезли на некоторое время, вернулись нервные, как мулы. Они долго порхали над головами после того, как Брэнн и Дэнни Синий остановились на ночь, разбив лагерь в роще краснолистых ксутро, что шептались вокруг, обдавая острыми лекарственными запахами, когда жар костра поднимался до нижних ветвей.
Дэнни Синий поставил кружку чая на колено и прокашлялся. Брэнн не подбодрила его. В свет сунулась было кошачья морда, хрустальные глаза отсвечивали красным блеском, кошка долго недовольно смотрела на него, а затем удалилась во тьму. Он не мог забыть, что она была там не одну минуту, и в то время как, с одной стороны, это утешало, с другой, у него пересыхало в горле при мысли об изменчивых, бегающих и бегающих сторожевыми кругами, диких страшных зверях, злых на мир в целом и на него в частности. Он уставился через костер на Брэнн, которая была по-своему почти так же смертоносна.
— Я сожалею о прошлой ночи, — выдавил он.
Она кивнула, приняв его извинения, не комментируя их.
— Я в порядке, — начал он, — пока обращаются к моей рациональной стороне. Или технической стороне. Независимо от того, кто руководит шоу, Акамарино или Ахзурдан, или я. Это эмоции сбивают меня с толку, они, э-э-э, путают меня. Я… Об этом не так просто говорить…
Она окинула его прохладным взглядом, словно говоря: зачем тогда беспокоишь, — и опустила глаза на руки, не издав ни звука.
В нём вспыхнул гнев, но он подавил его и держал под контролем, своим, Дэнни Синего Нового, не кого-либо из его возмущённых прародителей.
— Когда это сильные эмоции, хлещущие через край, ну, Даниэль большую часть жизни их избегал, не умея с ними справляться. Это даёт преимущество Ахзурдану, потому что он играл с ними всегда, с самого рождения. Гнев, ты знаешь, похоть, разочарование, обида. Он любил девушку или двух, мужчину или двух, бывал дико счастлив и полон холодным отчаянием. Слишком много страсти, его кожа была слишком тонкой, он должен был стать хладнокровным. Сонный дым смывал боль жизни. Ты знаешь всё это, ты слышала всё это по дороге сюда. У него были двойственные чувства по отношению к тебе, Брэнн, прорастающие сквозь него насквозь, как грибок… Наверное, я должен сказать: «сквозь всего меня». Это проблема. Я не могу его контролировать, если вовлечены эмоции. Подумай об этом минутку. Сколько лет Дэнни Синему? Три недели, почти четыре… Дорогуша…