«Этой ночью я должна выйти на Охоту».
Когда Скованный бог сделал её питомцев независимыми, она сперва почувствовала облегчение. Каждый раз во время Охоты ради них ей становилось плохо от того, что ей приходилось делать. Убийства, ночь за ночью, пока Йарил и Джарил не будут накормлены. После этого она могла отдохнуть месяц или чуть больше. Позже, когда они повзрослели, она делала это раз в год, затем раз в два года. Она была Пьющей Души и высасывала жизнь из мужчин и женщин, ночь за ночью — больше десяти тысяч таких ночей, — пока наконец не избавилась от этой необходимости. Она успокаивала свою совесть, выбирая воров и работорговцев, ростовщиков и богатеев, убийц и бандитов, продажных судей и агентов тайной полиции, всех, кто использовал мускулы или свое положение для того, чтобы давить беспомощных и слабых. Все эти годы она молилась, чтобы избавиться от этой ноши, потом думала, что насытила эту потребность. Затем она прекратила охотиться и решила, что ей никогда это больше не понадобится. Но вот эта потребность снова явилась к ней, хотя Брэнн и не была до конца уверена… Нет… Неправда, она отлично сознавала, что к чему.
Она смотрела на фонари Кукурула. Растущая неприязнь к тому, что нужно спускаться туда и охотиться, расхолаживала её. Тело её тряслось от отвращения, когда она представляла, как ловит людей и впитывает столько жизненной силы, что начинает светиться, как луна. Наполняет себя ужасным, ни на что не похожим огнем. Она вспомнила, каково это омыться энергией жизни человека и почувствовать себя по настоящему живой. Это напугало её и одновременно возбудило. В каком-то смысле, хотя она и не очень беспокоилась о сравнениях, это было как в те благословенные времена, когда она разжигала печь и держала в руках маленькое чудо, как в те считанные чудесные моменты, которые все слились в одно мгновение счастья… А за последние десять лет ни одна из этих радостей не доставалась ей. «Да. Радость. Произнеси это. Скажи себе правду, раз уже не можешь сказать другим. Удовлетворение, удовольствие большее, чем секс, чем тихая благость хорошей еды и старого вина». Она надавила рукой под подбородком, натягивая дряблую кожу, опустила руки и ущипнула себя за мягкий живот. Она устала от старости и боли, которые приносят годы. Если она не может умереть зачем влачить жизнь в разрушающемся теле? Она вздрогнула. «Нет, — подумала она. — Нет, не стоит стареть».
Она отошла от окна и стала ходить взад и вперед по комнате, ступая по плетеному коврику. Её босые ноги тихо шлепали по полу, её дыхание было прерывистым и неровным. Она была напугана. Чем больше она расхаживала, тем меньше понимала, что с ней творится. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что её отец не принял бы и не одобрил то, во что она превращалась.
В окно влетела сова, села на ковер и превратилась в Джарила. Он подошел к кровати и рухнул на нее.
— Я нашел Максима. Он был не один и не очень-то мне обрадовался. Когда я сказал, что ты хочешь его видеть, он захотел знать, срочно это или нет, потом сказал, что придет около полуночи, если уж такая спешка. Я сказал — хорошо.
Ведьма села рядом с ним и запустила пальцы в его тонкие волосы; пальцы покалывало, как будто её энергия ручейками потекла в него. Он издал мягкий звук, полный довольства и придвинулся поближе у ней.
— Джарил…
— М-м?
— Ты ведь хочешь домой, да?
Он неловко поерзал.
— Мы можем поговорить об этом, когда вернем назад Йарил.
— Хорошо. Нам нужно будет поговорить. Не обращай внимания, мой любимый, я не буду тебя торопить. — Она провела рукой вдоль его руки, сжала его пальцы. — Я ведь не могу питаться солнечным светом или отрастить крылья.
— Что, твой кошелек совсем отощал?
— Словно блин.
Джарил сонно засмеялся, высвободил руку.
— Значит, я должен идти и рыться в мусорных кучах?
— С чрезвычайной разборчивостью, любимый.
— Много ты понимаешь, Брэнн, — он зевнул, что было притворством, потому что он не дышал, как люди. То, что он еще способен не игру, порадовало ее; это значило, что не так уж он и напуган. Он стал серьезным. — Но только не ночью.