Появился светящийся шар. Он несся к ней, сломя голову. Джарил обратился в двуногую форму и бросился к Брэнн, всхлипывая, дрожа, глубоко потрясенный.
— Она исчезла, Брэнн. Её там больше нет, она исчезла, она исчезла..
II. СЕТТСИМАКСИМИН
Кукурул, пуп Мира.
Сеттсимаксимин, одинокий и неспокойный.
Также: Джастук, гуляка.
Веганек, его распорядитель.
Тодичи Яхзи, когда-то секретарь Максима, а теперь жалкий раб.
Давиндолилла, мальчик, напомнивший Максиму его самого, больше ничем не примечателен.
Прочие.
Сеттсимаксимин зевнул. Он чувствовал себя опустошенным. «Все из-за попыток распознать ловушку в пещере, — подумал он. — Преграда. Глупая женщина, дура безмозглая. Эта штука ведь опасна!» Он шел по мертвым холмам, не зная, что делать дальше. Туман сгустился в редкий надоедливый дождик, ночь стала холоднее. «Пора выбираться отсюда», — но он никак не мог решиться. Ну и глупец же я, подумал он. Он стряхнул воду с косы, создал огонек и послал его вперед, осветить тропинку, чтобы можно было спуститься к гостинице, не сломав шею. Джастук должен быть в «Пылающем серебре», если только он не устанет ждать и не отправится искать нового компаньона. «Боги, как я устал. Я не хочу спать. Спать, ха! Брэнн, вечно из-за тебя одни неудобства, из-за тебя и этих твоих чертенят… Всюду вы должны сунуть свой нос…»
Он переоделся в наемном паланкине и отправился по Катт. Джастук сидел один, надувшись, и смотрел на невдохновенные ужимки каких-то танцоров и вялые фокусы с огнем такого же невдохновенного колдуна. Сеттсимаксимин привел любовника в более приподнятое расположение духа и повез на полуприватную вечеринку в одном из казино…
На этот раз то, что он спал не один, не смогло отогнать сновидений. Максим проснулся весь в поту, чувствуя боль во внутренностях. Он чертыхнулся, кое-как вылез из постели и окунул голову в холодную воду.
Джастук, вялый, с набрякшими глазами, вытянулся и заложил руки за голову.
— Плохая ночь? — пробормотал он.
Максим снял с косы заколку и бросил на кровать один из своих гребней.
— Расчеши мне волосы, — велел он. Он упал в кресло и вздохнул от удовольствия, когда тонкие пальцы молодого человека распустили косу и стали прочесывать гребнем жесткие серые пряди. — У тебя хорошие руки, Джасти.
— Твои гораздо красивее, — ответил Джастук. У него был мягкий, немного картавый голос, ласкающий слух. — Они несут бремя власти с изяществом.
— Не говори так, — злость и тревога, в которых была виновата ночь, сделали голос Макси грубее, чем он хотел. — Мне не нужна лесть, Джасти. Я не люблю этого.
Джастук рассмеялся хрипло и музыкально. Это был его обычный ответ на резкости Максима. Он начал напевать одну из песенок, популярных в эти дни в Кукуруле, продолжая взмахи гребнем. Он был худ и красив особенной красотой истощенности. Его элегантному сложению не подошло бы обилие плоти. Он был необразован и не особенно умен, но обладал приятностью в обхождении, делавшей эти достоинства совершенно излишними. Гибкий и отзывчивый, он откликался на желания и настроения своих клиентов до того, как они сами осознавали свое настроение. Он слушал их, пожирая взглядом, что заставляло их думать, будто они значат для него больше, чем это было на самом деле. Они расстраивались и даже злились, когда случайно натыкались на него в компании нового клиента и обнаруживали, что он с трудом разводит их по времени. Стоил Джастук безумно дорого, но он никогда не беспокоился о деньгах, а предоставлял это своему распорядителю, хенерманцу по имени Вечакек… У Джастука было несколько избранных любовников, которых он никогда не забывал. И не обращая внимания на ворчание Вечакека, он прерывал любую связь и шел с любимыми независимо от того, могли ли они оплачивать его гонорары, или нет. Максим был одним из таких «клиентов». Джастук обожал этого гиганта. Его приводила в трепет мысль, что он любовник Великого Мага — во всем мире было всего четверо подобных колдунов.
Джастук слишком нуждался в постоянном одобрении, чтобы долго оставаться там, где им пренебрегали. Несмотря на свою лень, он был нетерпелив со своими любовниками, даже самыми страстными; когда претензии Брэнн на время и энергию Максима пересеклись с его собственными, Джастук был так раздражен, что едва не пошел на разрыв, однако когда это закончилось, он оказался склонен позволить пылу Максима разжечь его собственный пыл. Этим утром он, довольный собой, радостно возвращался к старой связи. Он расчесывал длинные волосы Максима, превращая каждое прикосновение в ласку, и лениво напевал свои песенки, своим спокойствием сглаживал раны и болячки в душе Максима.