Когда они покинули гостиницу, солнце стояло высоко и светило водянистым, осенним теплом. Они шли по извилистой дорожке. Вокруг падали отмершие листья, взлетая у них под ногами и придавая дню мягкое грустное настроение. Максим испытывал чувство завершения чего-то, момента перехода от того, что было, к тому, что будет. По большей части это было приятное чувство, но некая неприятная сторона его напоминала, что ничто не вечно, что удовольствие следует лелеять, но также следует прекращать его, пока оно не перезрело. Он оторвал сливу от пучка краснеющих листьев и бросил ее этикджику, который что-то вынюхивал у корней. Так далеко на юге времена года практически не различались, но фруктовые и цветущие деревья осенью впадали в подобие спячки и роняли часть листьев, готовясь к сухому сезону, и стояли, протягивая голые ветви с редкими оставшимися листьями на тонких зеленых побегах, ожидая новых дождей.
— Когда ты был занят своим другом, — карие глаза, мягкие, как расплавленный шоколад, лениво обратились к Максиму, затем снова ушли в сторону, шоколадно-плавный голос, неторопливый и спокойный, не выражал никакого отношения к пренебрежению Максима, хотя совершенно очевидное недовольство и крылось под спокойствием, — я порядком заскучал без тебя, Максим, и пошел посмотреть представление Пем Кундай. Ты знаешь их?
— Нет, — Максим зевнул. — Извини, со мной не очень-то легко сегодня. Кто они и что они делают?
Его не очень интересовала болтовня Джастука, но он склонен был послушать. Повеса заметил, что Максим мысленно был не с ним. Это его огорчило. Он замолчал.
Максим заставил себя собраться. Он нуждался в компании. Он нуждался в сексе и еще раз сексе для того, чтобы избавляться от вещей, грозивших поработить его. К наркотикам он прибегнуть не мог. Для мага его ранга было бы самоубийственным полностью снять с себя всю защиту. Он нуждался в Брэнн. Он с яростью думал о близнецах, которые увели ведьму. Ему уже не хватало её раз за разом. Замечая какую-нибудь нелепость, он поворачивался, что бы поделиться с ней, но ее рядом не было. Вместо Брэнн у него был Джастук, мягкий и любящий, но… такой пустоголовый. «Я не удержу его, если позволю себе отвлекаться». Он настроился слушать более внимательно.
— Они что, актеры?
Джастук улыбнулся, скользнул пальцами по руке Максима, взял его за руку.
— Да. Совершенно изумительны, Макси. Они танцоры, певцы, мимы, жонглеры, всего понемногу. Но это только дань профессии. Их главный номер — стихотворные импровизации. Выкрикиваешь какую-нибудь тему, и двое или трое из них начинают сочинять рифмованные куплеты, пока для тебя не будет готово целое стихотворение. И самое удивительное, они делают это по крайней мере на полудюжине разных языков. Тончайшая игра слов… Клянусь, Макси. Многоязычные каламбуры. Я уверен, они тебе понравятся, это как раз то, что ты любишь.
Он помялся, не вполне уверенный в том, как будет принято его следующее замечание.
— Я слышал, ты и твой друг играете в такую же игру.
— Ох. Надо будет мне на них посмотреть. Сегодня вечером, Джасти?
— Иначе ничего не выйдет. Это их последнее представление здесь. Я заказал билеты… Они очень популярны. Мне пришлось здорово постараться, чтобы достать эти места. Эти актеры — чистое золото. Они стоят этих усилий.
— Несомненно, — Максим откашлялся; он пожалел, что в его голосе прозвучал сарказм; он знал, что Джастуку это не понравится. — Мне не терпится посмотреть их представление.
Они свернули на Имхан Катт и направились в сторону гавани. Широкую улицу заполняли носильщики и купцы, поднимавшиеся от причалов, приезжие, намеревавшиеся отведать развлечений Кукурула, прежде чем заняться серьезной торговлей; некоторые, как Максим и Джастук, направлялись в кафе «Сидцей Аир» за полуденным чаепитием, легким завтраком и меткими сплетнями.
Появилась бредущая вдоль Катт вереница рабов, скованных за шеи. Максим скользнул по ним взглядом. Он отвел глаза, как только осознал, кем они были, и увидел существо в хвосте цепочки, прикованное отдельно, словно негодная собака. Это был Тодичи Яхзи, его бывший секретарь.
Максим аж подскочил. Чувство вины нахлынуло и оглушило его. Он вычеркнул беднягу из памяти настолько, что ни разу не подумал о нем за последние десять лет. «Боги времени и судьбы, — ужаснулся он, — я ни разу о нем не вспомнил. Ни разу!» Он похитил квитура из его родной реальности, использовал и отбросил так же равнодушно, как и любого из правителей, которых он так презирал. Он даже не мог успокоить себя мыслью, что отправил Яхзи домой — он специально устроил так, чтобы это сработало только после его, Максима, смерти. Он ничего не сделал, потому что не позаботился вспомнить о человеке, который проводил с ним почти каждый час бодрствования в течение почти двадцати лет. Он увидел ошейник на шее Тодичи Яхзи — цепь, которая приковывала его к поясу надсмотрщика. Он видел шишки и рубцы, оставленные палками и плетями на спине своего друга. Он видел, как тот брел, понурый и забитый, видел внезапную вспышку ярости в его провалившихся тусклых глазах, когда они встретились взглядами. Тело Тодичи было словно книга позора, но несмотря ни переносимые издевательства, он был таким же живым, мыслящим и непреклонным, как и тогда, когда жил в Цитадели.