Он закончил полировать ногти, внимательно их осмотрел и сложил руки на коленях.
— Рынок рабов, — произнес он. — Джасти, не ходи туда. Ты не захочешь видеть это место. Или обонять его.
Джастук улыбнулся и убрал на место пилку для ногтей.
— Солнце сияет все ярче, если не считать пары туч.
Раздраженно фыркнув, Максим встал. Он не хотел оставлять Джастука одного, но повеса все утро избегал его, отказываясь выслушивать то, что не хотел слышать. Колдун мог приказать любовнику оставить его в покое, но не решался зайти так далеко. Если он потребует повиновения, Джастук будет повиноваться, а когда Максим вернется к себе, то обнаружит Вечакека с вежливой прощальной запиской и счетом за услуги повесы. Максим был еще не готов к этому, пока нет. Он знал, что может легко найти партнера, но ему хотелось Джастука. Этот красавчик возбуждал его. Джастука окутывала смутная аура обещания, неопределенности, но чрезвычайно соблазнительного. Максим не обманывал себя, это была часть ремесла Джастука; это обещание никогда не выполнялось и никогда не прекращалось, так что надежда оставалась даже после разрыва. «Однажды я найду то, что хочу, однажды я буду знать, чего хочу».
Здания, где держали рабов, словно огромный плесневой нарост, высились на холмах к югу от большого рынка и были его неотъемлемой частью. Знать Кукурула воротила нос от этого места, но покровительствовала ему вместе с теми, кого не очень заботила моральная сторона вопроса. Более стыдливые посетители прямо в портале брали напрокат тонкие лакированные полумаски зверей, птиц, фантастические или абстрактные, чтобы спрятаться под искусственным лицом. Люди бесцеремонные надевали маски ради причуды или тщеславно желая отделить себя от безымянных троглодитов, покупавших слуг для кухонь и конюшен или более изысканный товар для домов удовольствий. Вопреки тому, что все более или менее общественные места усиленно украшались, узилища для рабов были средоточием зловония и уродства. Удобство рабов не имело значения. Покупатели не замечали уродства и не обращали внимания на запахи, царившие в смотровых помещениях и аукционном зале.
Массивный портал, богато украшенный, отделанный запутанными узорами резного барельефа в стиле тваратенг, был монументально уродлив. В дни продаж синдики растворяли двойные створы ворот и подпирали их, так что можно было видеть змеевидные узоры на внутренних стенах.
Максим прошел в ворота. Его ноздри трепетали. Он испытывал отвращение к этому месту, но был доволен тем, что творилось внутри, как будто это здание и его украшения спроектировал некий язвительный и глубоко оскорбленный сатирик. Он задержался у бесплатной выдачи и взял маску сокола для Джастука и черную медвежью морду для себя.
В масках, они молча ходили вдоль клеток, ожидая объявления первых торгов…
Джастук был встревожен и недоволен. Он, как и большинство повес, работающих с распорядителями или от одного из известных домов, тоже когда-то сиживал в клетке, словно мясо на продажу. Тогда он был ребенком, светловолосым и кареглазым, с кожей мягкой и гладкой, как свежие сливки. Он не знал ничего, кроме страха, потому что любой мог купить его и сделать с ним все, что угодно, а он не мог даже слова сказать в свою защиту. Но это было давно, и он не любил вспоминать те времена. Годы накапливались, оставляя следы на его лице и теле. Настанет день, когда клиенты пренебрегут им ради более молодых и свежих. Будет трудно находить новых любовников, цена на него упадет, его запросы снизятся. Он видел, как это снова и снова происходит с другими, но только бы не со мной, никогда. «Во всяком случае, есть еще годы… Я не стар…» Но это место напомнило ему, что годы уходят, каждый год быстрее, чем предыдущий. Пора было искать любовника, с которым он мог бы остаться навсегда…
Они прошли мимо светловолосого мальчика, который весь сжался: глаза, локти и немой ужас на грязном личике.
Максим почувствовал, что пальцы на его руке дрожат, заметил, как дрогнули полуприкрытые веки. Он догадался о страхах Джастука и ощутил боль утраты чего-то, ценимого им, что было в золотой скользящей неуязвимости его любовника…