Спустя несколько ударов сердца она чуть приподняла веки. Бог исчез. Она вздохнула и пошевелилась. Её голова словно плыла, но головокружение прошло, когда она стала двигаться. Она пошла к ручью, наполнила чашку и постояла, наблюдая, как вода превращается в черное стекло по мере того, как последние краски исчезают с неба. Она вернулась с чашкой к поваленному дереву, села рядом с рюкзаком и неторопливо, глоток за глотком, выпила всю чашку. Самой большой вещью в её рюкзаке был тяжелый вязаный плед. Кори немного подумала, затем неохотно достала плед и бросила его на одеяло. Ей вовсе не хотелось, чтобы это испытание закончилось смертью от воспаления легких. Она сорвала пучок сухой травы и пошла подальше под деревья облегчить мочевой пузырь. Покончив с этим, она вымыла руки в ручье с песком вместо мыла.
Наконец Кори уселась на одеяло, подогнув ноги, и натянула на плечи плед.
Где-то ухнула сова. Кори вспомнила о старике, лениво подумала о том, кто и что он такое… Она думала о Старике и Горе, и своем брате, Максиме и его многочисленных странностях, о том, что смог бы колдун подняться над собственными предрассудками, сексуальными и общественными, и взять её к себе в ученики. Она отчаянно этого хотела. Учение и опыт убедили её в том, о чем она догадалась в первый же раз, как увидела его. Он был один такой на всем свете. Если бы он учил её… Если бы он учил её, то она, может быть, меньше боялась бы того, что иногда видела в себе и от чего она удирала, словно напуганная мышь, едва успев заметить…
Под пледом было тепло. Чем уютней становилось Кори, тем сильнее её одолевал сон, обещая свалить её, когда ночь станет темнее. Когда солнце село, то широкий неправильный серп Ущербной луны уже стоял высоко. На тихий луг падал её слабый свет, холодный и бледный, лишающий красок траву и деревья, превращающий Коримини и её одеяло в тонко очерченный черно-белый рисунок. Лунные бабочки плясали над ручьем, напевая звонкие песни высокими голосами. Светляки проносились там и тут, чертя бледно-золотые линии, единственный цвет в ночи. Белая олениха вышла из-под деревьев на той стороне ручья. Некоторое время зверь пристально смотрел на Коримини глубокими, как земля, и опасными глазами.
Коримини почувствовала, что начинает тонуть в них. Олениха отвернулась, разрывая контакт; так же тихо, как и появилась, она растворилась в чернильной тени под соснами.
Часть старой песни всплыла в сознании Коримини, одной из песен Харры Хазани, которые много лет передавались от дочери к дочери вместе с другими способностями с тех пор, как она пришла в Совиную долину. Коримини родилась со слухом Харры, даром к мелодии и с её чувством ритма. Девочка долго считала, что это главная часть ее дара, когда она вспоминала необычный голос Максима, она была уверена в этом. «Я — белая олениха», — прошептала она. Казалось, что темнота приняла это и ободрила её, и она запела песню громче. Она пела не все, в песне были сотни тем и три голоса: белая олениха, старый золотой олень и молодой олень. Олениха говорит, старый олень отвечает, молодой обращается к ним обоим. Коримини возвысила голос и запела:
Голос Коримини растворился в тишине, как олениха раствори лась в темноте.
«Почему? — подумала девушка. — Что это значит? И значит ли это что-нибудь вообще?»
Она закрыла глаза и отбросила мысли и воспоминания, просто слушая шум ручья. Обрывочные фразы всплывали в памяти, но она гнала их прочь. «Слушай песню ручья, — сказала она себе, — выделяй звуки. Вначале основные гармонии». Она слушала их, да вала им названия: шорох бегущей воды, ровное бульканье пузырей, плеск воды о камни и валуны, щелк-щелк кусков дерева, плывущих вниз по течению и задевающих эти валуны и друг друга. Она вслушивалась в отдельные ноты этой песни, извлекала их из текучего сонного потока, сосредотачиваясь на одном звуке, потом на другом, узнавала их, радовалась им. «Сосредоточься, — приказала она себе. — Никак. Заостри свое внимание, женщина. Ты знаешь, как ты уже делала это тысячи раз. Опять это чувство пропало. Верни его. «Выделяй, разделяй, оценивай, — запела она. — Симметричность, граничность, основа и сущность, — пела она, а изобретатель фраз в её голове ворошил запасы слов. — Разделение, выделение, отделение, разъединение, рвать, делить, колоть, расщепление и отторжение», — так она пела, и слова тонули в плеске воды».