Вскоре после захода луны из леса вышла белая олениха. Она стояла и смотрела на Коримини, затем встала на дыбы и начала уменьшаться, пока не превратилась в женщину с белыми молочными грудями и оленьей головой. Всю её, кроме грудей, покрывала оленья шерсть, мерцавшая, как серебряная проволока в звездном свете. Откуда-то послышалась музыка, это играла флейта, и бубен, и лютня, и запел высокий приятный женский голос. Олениха заговорила:
— Играет музыка. А ты не танцуешь.
Коримини встала. Её одежды упали с нее. Она начала танцевать. Она не понимала, что делает, ее ноги двигались, и ей было неловко.
Женщина-олень перешла через поток. Она взяла Коримини за руку.
— Подожди, — протянула она. — Я научу тебя, как нужно танцевать. Пойдем со мной.
Она повела Коримини к ручью, где посередине его лежали два камня. Она встала на один камень, втянула на него и Коримини. Места было очень мало, и Коримини оказалась прижала к своей проводнице, чувствуя её сильный олений запах желез и шерсти. Женщина-олень перешагнула на второй камень, тот был еще меньше, чем первый, для Коримини места не было, но женщина потянула ее за собой. Каким-то чудом они обе уместились. Они стояли неподвижно. Коримини посмотрела вокруг. Ручей превратился и реку, разделенную на два рукава. Это была самая широкая и глубокая река, которую она когда-либо видела. Вода текла глубокая и спокойная, она была похожа на сине-зеленую траву. Она пугала, и в ней была мощь. И великая красота.
Женщина-олень заставила воды подняться. Коримини легла на воду, вытянувшись вдоль течения. Вода приняла её. Её тело начало волнообразно колыхаться, как у женщины-змеи, плавно изгибаясь взад и вперед. Так прошло много времени. Она не знала, сколько.
Снова послышалось пение, более громкое. Бубен тоже стал громче, звуки флейты пронзительнее. Какой-то человек поднял её и понес. У него была голова Золотого оленя. Его рога ветвились, как огромное дерево из тяжелого чеканного золота. У него были горячие и пронзительные глаза, они были золотыми, из расплавленного золота. От него исходила сила, как тепло от печки. Она проникла в нее. Он положил её в воду и встал у её ног, держась за них. Он усадил её. Она почувствовала, что находится под водой, и стала захлебываться. Кори боролась.
— Не двигайся, — сказал он ей. — Я хочу, чтобы ты пила эту воду. Пей ее. Пей.
После того, как она пила, он вынес её из реки и поставил на ноги. С неё сбегала вода, она текла из её глаз, рта, из каждого отверстия в её теле. Женщина-олень ожидала тут же, к ней прижимался маленький олененок. Старый олень потянулся над травой к оленихе. Он протянул руку. Она положила на неё свою руку. Они начали танцевать медленную величавую павану, кружа друг вокруг друга, расходясь и сходясь лицом к лицу. Их танец был нескончаем. Коримини должна была чувствовать холод, но ей не было холодно. Высоко над головой плыла непривычно огромная полная луна, белая со следами голубого, как гигантский круг бледного сыра. Деревья вокруг были белы, как кость, и застыли, словно камень, но они не были мертвыми. Коримини чувствовала в них могучую жизнь. Трава была густой, короткой и черной, как мех серебряной лисицы.
Танец изменился, стал неистовее. Олень подошел к ней, взял её за руку и вовлек в танец. Втроем они кружили, расходились, сходились лицом к лицу, поворачивались спинами.
Коримини не знала, сколько это продолжалось, она не чувствовала усталости, только холодное удовольствие, и словно плыла по течению.
Олень, олениха и олененок отступили перед ней. Они опустились на четыре ноги, помчались прочь, пересекли ручей и скрылись между деревьями на той стороне. Река исчезла, а может просто превратилась в то, чем была до появления белой оленихи. Она стояла на красной земле луга; она снова была одета в штаны, свитер и куртку. Она вернулась к одеялу, устроилась на нем, закуталась в плед. Она дотронулась до своего набухающего тела, но страха больше не было. Что-то должно было случиться, но теперь она познала танец и не позволила бы ничему причинить ей вред. Позади неё по небу на востоке разлился бледный розовый свет.
Коримини уже не чувствовала голода. Она была опустошена, голова плыла при малейшем движении. Она не хотела больше никаких видений, никаких новых мучений тела и духа. Она отгоняла малейший проблеск мысли и приказала себе не думать ни о чем, кроме того, что видят её глаза, а именно узора одеяла между её коленей. Её тело продолжало набухать. Она не обращала на это внимания. Ей хотелось облегчиться. Кори терпела, сколько могла, затем пошла в кусты… Возвращаясь к одеялу, она захватила пригоршню хвойных иголок и растерла их в ладонях, высвобождая чистый свежий аромат сосны. Дойдя до края луга, она выбросила хвойный комок и вытерла руки о свои бедра. Она повалилась на одеяло и снова принялась изучать его узоры…