Джарил все это время пребывал в беспокойстве и раздражении, словно пес, мучимый блохами. Он снова и снова возвращался к дулахару, словно язык к больному зубу. Он не мог надолго от него отойти.
— Чуттар уехала в полдень, — сообщил он Брэнн. — Отправилась в путешествие в своем самом нарядном паланкине, что из черного дерева с инкрустацией серебром. Она отправилась на холм, к сару айсуллата. Она все еще там, развлекается, наверное, вовсю.
— Сегодня вечером она осталась дома, — сказал он Брэнн на другое утро. — Приехали два адала и маг. Они пробыли там два часа, потом адалы ушли. Маг все еще оставался там, когда я убрался оттуда.
— Она поехала на рынок, купила двух рабов, живого вола, несколько свертков тканей. Не знаю, почему она отправилась сама, может, ей было скучно.
Так все и шло. Джарил следил за Чуттар Палами Куминдри день и ночь, через каждые два-три часа он подлетал к дулахару на достаточное расстояние, чтобы не быть замеченным, и оставался там минут двадцать. Он был осторожен, но не мог не бывать там.
Дни шли.
Брэнн получила планы, описания и схемы каждого этажа, рас порядок дня, сведения о расположении всех запретных мест, все, что ей нужно было, чтобы точно знать, где Чуттар прячет Йарил, все, что ей было нужно, чтобы попасть внутрь дулахара с надеждой выбраться оттуда, но она все еще не знала, как справиться со смиглар. И что будет с Каруп? Ей нужно было решить обе эти задачи, прежде чем начинать действовать.
День Самбара.
Как обычно, она пошла в храм и села среди кающихся и молящихся, окруженная щелканьем четок в натруженных пальцах, насекомоподобным жужжанием старух, пришедших сюда потому, что им некуда было больше идти, треском барабанов и пением священнослужителей, которые из кожи вон лезли, чтобы поглубже усыпить Саримбару своим пением.
Когда жрецы начали ежечасный обход молельни, и её окутали благовония, обильно исходящие из раскачивающихся кадильниц, Брэнн некоторое время ругала Максима, но не слишком уверенно. Затем она начала беспокоиться о нём. С ним случилось что-то плохое. Джастук? Подколодная змея, он мать свою продаст из-за её золотых зубов. Та девчонка в Силили? Как ее звали? Кори, кажется. Гадать было бесполезно. И сейчас она не могла тратить на него ни время, ни свое внимание. Каруп. Она вызвала в памяти образ Каруп. Если не обращать внимания на пятно, а посмотреть на её черты, нос, рот, глаза, то она почти красива. Она была худощава, с широкими бедрами и полной грудью; как раз такой тип тела здешние мужчины ценили превыше всех прочих. Она никогда не раздевалась, но Брэнн была уверена, что красно-багровое пятно расходится по всему её телу, от шеи до пяток. «Однако убери его, и ее семья, возможно, примет её назад. Интересно, смогла бы я это сделать? Скажем, Джарил и я. Я не могу оставить её здесь саму по себе, свободной или нет. Это все равно, что задушить её собственными руками. Я не могу с ней поступить, как сделал Макс со своей Кори, и поместить её в какую-нибудь школу. У неё нет дара. И никаких интересов. Она рождена, чтобы быть чьей-то женой. Приданое? Это я могу. Кожа, кожа, могу ли я хоть что-то сделать с этим пятном? Джарил и я делали и более трудные вещи. Да. Убрать клеймо с её лица. Но я не смогу убрать его с её сердца. Всего волшебства не хватит, чтобы стереть восемнадцать лет унижений».
Вошел долговязый мальчик с обритой головой, весь состоящий из костей и сухожилий, неловкий и робкий. Под мышкой у него был дакадака. Серая пыль въелась в кожу его ступней и коленей и покрывала сзади складки его мешковатого дхоти. Шаркая, он прошел к возвышению, где стояло изображение Саримбары, и неуклюже опустился на доски. Он поелозил, собрав на себя и свою одежду еще пыли, обхватил дакадака ногами и начал прихлопывать по его двойному верху, извлекая шепчущую дробь из туго натянутой змеиной кожи. Вошли ещё несколько более пожилых верующих. Это были мужчины с бритыми головами в оранжевых дхоти. Они сели неправильным полукругом позади мальчика и начали жужжащее пение, заунывную монотонную колыбельную для бога, внимания которого они страшились больше, чем равнодушия. Прихожане храма, в основном женщины, присоединили свое бессловесное жужжание к пению, наполнив молельню звуком, похожим на шелест сухих листьев.