Брэнн мычала вместе с другими, отодвинув на время довлевшие над ней неразрешимые вопросы. Она перебирала пальцами четки… Щелк-щелк… Клак-клак… Темные коричневые зернышки, отполированные пальцами до мраморного лоска, снова и снова, мягкое синкопированное подыгрывание барабану, пению, гулу.
День тянулся долго, но все же дотянулся до конца, и унес с собой ее нерешительность и неуверенность. Ведьма пошла в свою лачугу с твердой решимостью разделаться со всеми проблемами по очереди, и первой была намечена Каруп Калан.
Три дня спустя.
Утро, до рассвета примерно два часа.
Снаружи завывал слабый ветер, шел дождь. Вода падала почти отвесно. Дождь того рода, который, кажется, никогда не кончится, и вся оставшаяся жизнь будет серой, холодной и сырой. Дождь, в который самое жалкое укрытие кажется дворцом, если в нем есть небольшой огонь, чтобы прогнать сырость.
Брэнн отдернула занавеску, закрывавшую вход в её спальню, и проскользнула мимо неё в тесную общую комнату, в которой спала Каруп. Волосы ведьмы были распущены и колыхались белой массой, тонкие, как паутина. Она была со своим собственным лицом, юным и гладким. У нее были зеленые, как молодые листья, глаза, изящно очерченный рот, мягкий и нежный. На ней была черная бархатная мантия, вышитая золотом, серебром и рубинами. Джарил украл её из гардероба одного айсуна, у которого был такой плохой вкус в одежде, что его можно было назвать почти даром. Он усмехнулся, протягивая мантию Брэнн для осмотра. Когда, наконец, она сказала, что, наверное, лучше иметь плохой вкус, чем совсем никакого, Джарил захихикал, и ведьма шикнула на него, опасаясь, что он раз будит Каруп. В левой руке она держала тяжелый деревянный шест для свечей, длиннее ее роста, покрытый тусклым серебром, который она боялась чистить, поскольку покрытие было таким тонким, что сходило даже от пристального взгляда. На острие была насажена толстая белая свеча, еще не зажженная. Комнату освещал только очаг, в котором слабые красные отблески, оставшиеся от вчерашнего огня, пробивались сквозь слой серого пепла.
Мимо нее скользнул Джарил, черная пантера с хрустальными глазами, двигаясь с жутким безмолвием. Он подошел к Каруп, но нюхал ее, вернулся.
— Она созрела, Брэмбл. Ее глаза двигаются, она начинает видеть сны.
Ведьма кивнула и опустила шест, так что фитиль оказался уст головы.
— Посвети мне, Джей, — шепнула она.
Он плюнул искрой в фитиль и ухмыльнулся, когда тот загорелся, и Брэнн поспешно выпрямила шест.
— Полезно иметь меня под рукой, а?
— Иногда… Только не слишком забивай себе голову этой мыслью. — Ведьма осмотрела Джарила. — Может быть, тебе следует стать белым. А то тебя совсем не видно в темноте.
Пасть пантеры растянулась в диком кошачьем оскале, он заурчал на нее. Его глаза сияли серебряно-белым светом, кончики его волос стали полупрозрачными и засветились ясным белым светом. Он остался черной кошкой, но только залитой лунным сиянием.
— Впечатляет, — пробормотала она и усмехнулась ему в ответ. — Ладно, давай займемся делом.
Свеча создала ореол вокруг ее светящихся волос, бросала таинственные тени на впадины ее лица и зажигала огонь в кольцах на руке, держащей шест.
— Каруп, — позвала ведьма. — Каруп Калан. Проснись, Каруп. Каруп Калан.
Девушка проснулась. Сначала она ничего не поняла, затем испугалась и забилась под покрывало, прижавшись к стене. Она под тянула колени, закрыла лицо руками и заскулила.
— Не бойся, — произнесла Брэнн. Ее голос был глубок и ласков, в словах звучала улыбка. — Я та, которая была Джантрией, Каруп Калан. Посмотри на меня, дитя. Я не причиню тебе вреда.
Все еще дрожа, Каруп опустила руки и легла, уставилась на Брэнн поверх нежного ореола волос на предплечье.
Брэнн подняла руку, благословляя её. Сначала Каруп отшатнулась, этому её научила жизнь, это был единственный доступный ей способ отвести или уменьшить боль, предназначенную ей. Затем она увидела улыбку Брэнн, всего лишь улыбку, поднявшиеся уголки её рта, но в этом была приязнь, даже любовь, и Каруп начала открываться, как цветок раскрывается на солнце.
— Ты служила мне верно и хорошо, — слова были серьезны, но звучали мягко, дружески, и Каруп успокоилась ещё больше. — Ты больше чем служила, дитя. Ты проявила благородство духа, ожидая взамен только немного тепла, маленькое укрытие от мира и тех, кто причинил тебе зло. Каруп Калан, я слуга того, чье имя не могу назвать. Время от времени мне бывает приказано сделать то или иное, пойти туда или сюда… Мне было сказано, что скоро я буду нужна в другом месте…