«Мне кажется, я сейчас сама распутаюсь, — подумала она. — Ого-го! Если бы заставить эту девицу заснуть, какое-то время еще будет темно, может быть, я смогла бы пойти и добыть себе сочного убийцу, или двух. Нет. Работорговца. Я бы сказала, что это более подходяще. Почти каламбур. Тратишь на раба, восстанавливаешься за счет работорговца. Ха!»
Она подошла к ящику, который использовала как сундук для белья и туалетный столик, и с ворчанием подняла маленький ящичек, окованный железом. Согнув плечи, она протиснулась мимо занавески.
Каруп сидела на кровати.
Она снова надела сорочку и закутала одеялом плечи, но покраснела, когда вошла Брэнн, и в лице её промелькнула неуверенность, когда она увидела старую женщину, которая её выкупила на свободу. Она украдкой посмотрела в зеркало. Оно стояло рядом со свечой на ящике. Она подперла зеркало своей сандалией, чтобы видеть себя в таком положении. Она снова покраснела и уставилась на свои руки, сложенные на коленях, с тесно сцепленными пальцами.
Брэнн кивнула на свечу и зеркало.
— Каруп, отодвинь это в сторону, хорошо? Чтобы я смогла его поставить. Он тяжелый.
Девушка поспешно бросила зеркало на кровать, смахнула с ящика сандалию и отодвинула свечу.
— Так хорошо?
— Вполне. — Хрупкий ящик затрещал под тяжестью небольшого сундучка. — Сейчас он не заперт, но в дальнейшем тебе лучше его запирать. Открой его.
— Я?
— Это твое приданое, юная Каруп. Ну, делай то, что я тебе говорю. Открой сундучок.
— Ой.
Каруп откинула крышку. Внутри лежали два мешочка из оленьих шкур и маленький поясной кошель. Она распустила завязки самого большого мешка, сунула в него руку и вынула горсть монет. Золотые монеты, толстые и тяжелые, холодные и скользкие на ощупь.
— Джорпашилские эмарафы, — прошептала она. — Сахонаи, дочь Сирадара, надела такие на шею в день своей свадьбы.
— Их тут сотня, — сказала Брэнн. — Я же обещала тебе царскую цену, дитя.
— У нее таких было всего десять.
Каруп все поворачивала широкие монеты то так, то этак, гладила их пальцами, затем ссыпала в мешок и затянула завязки своими, как всегда умелыми пальцами. Она скрутила завязки в аккуратное кольцо и засунула его между сундучком и мешком. Она открыли второй мешок. На этот раз серебро. Такки.
— Пятьдесят, — произнесла Брэнн. — Это для тебя лично. Женщина всегда должна иметь собственные деньги, Каруп. Они означают, что у нее есть выход, если нужно. То, что ты не используешь, передай своим дочерям. Скажи им то, что я только что сказали тебе. Это на черный день, Каруп Калан.
— Слушаю и повинуюсь, Джантрия Бар Ана, — она отложили такки и открыла кошелек. Внутри него была куча, истертых дугнп.
— Сто дугна, Каруп, чтобы купить одежду, нанять телохранителя и доехать домой.
— Я не хочу домой, — слова выскакивали одно за другим. — Мой отец просто отберет приданое и отдаст моим братьям. Он всегда поступал так с деньгами, которые приносила моя мать.
— Боги! Ну как ты не поймешь? Я не могу оставить тебя здесь. После моего отъезда не пройдет и часа, как на тебя набросятся стервятники.
— Возьми меня с собой, Джантрия. Я буду служить тебе. Ты сказала, что я хорошо тебе служила. Тому, Чье Имя Не Называемо, я тоже буду служить.
Брэнн опустилась на плиту перед очагом и прислонилась спиной к его грубым кирпичам. Их тепло проникло сквозь рубашку до костей. Сон начал затапливать ее, волна за волной. Думать было все равно, что кидать лопатой глину.
— Каруп, я не могу.
Ложь опутала её, обвила, как сеть птицелова. Однако последние слова были правдой. Она не могла оставить девушку при себе. Более глубокая правда была в том, что она и не хотела этого. Каруп видела это, хотя и не будучи вполне уверенной, пыталась бороться, но её попытки были беспомощны и тщетны.
Брэнн прикрыла рот рукой и смежила глаза на минуту. Вовремя девушка решила добиться независимости.
— Туда, куда я иду, нельзя больше никому.
«Сделай это убедительно, Брэнн; она собирается упрямиться».
— А если ты скажешь, что приданое — подарок бога?
— Он меня не будет слушать. А даже если и будет, то не поверит. — Каруп плотнее закуталась в покрывало, подтянула ноги и подвернула их под себя. Сейчас она боролась, наконец-то боролась за то, что хотела. — Если я вернусь домой, и он примет меня, как дочь, то я буду принадлежать ему.
— Послушай… — произнесла она, но её голос прервался на полуслове.