Её жизнь словно приостановилась, как будто вся ответственность и все опасности отступили и ждали окончания путешествия. Даже призрак Тре не показывался. Она как-то позвала его, удивляясь его отсутствию, но он не отозвался. Она сердилась минут пять, затем пожала плечами и забыла о своем раздражении. В действительности она не хотела, чтобы он был рядом. Представляя, как он видит её с Карумангом, она вся содрогалась.
Ей нравились еженощные уроки, так как она полагала, они и должны были ей нравиться. У Каруманга был широкий и разнообразный опыт, и он почел делом собственной чести, чтобы она получала от их соединения столько же удовольствия, сколько и он сам. Он мог иногда свести с ума, особенно когда обращался с ней, как со слабоумным младенцем, но она нравилась ему. Она действительно ему нравилась. Частично потому, что он просто любил женщин, всех женщин… Частично причина была в ней самой. Она перестала беспокоиться о том, что будет в Капи Йунтипек. Её страстное увлечение переходило в нечто менее возбуждающее, но гораздо более долговременное.
Через двенадцать дней после отплытия из Джейд Халимм «М’йачингэй» оказался в гористой стране и прошел первый ряд шлюзов. Впереди были еще три таких же, прежде чем корабль достиг бы высокого пустынного плато Амбиджан и последнего отрезка пути до Капи Йунтипек.
Что-то твердое и холодное шлепнуло Коримини по заду и исчезло. Маленькие ручки и ножки с острыми коготками пробежали по ее спине. Что-то холодное и твердое скользнуло по её плечу и замерло на шее. Длинные усы щекотали ей лицо. Она что-то неразборчиво пробормотала и открыла глаза. Слабого ночного свечения, проникавшего над дверью, ей хватило, чтобы увидеть, что нос к носу к ней сидит Айлики.
— Что?..
Айлики отпрянула. Оказавшись у подушки Каруманга, она села, спрятав передние лапки в мягком белом меху, спадавшем от шеи до пупка.
— Что случилось? Кару…
Коримини вздрогнула, ночи в это время года были холодными и влажными, каждая последующая холоднее, чем предыдущая, и кто-то, — наверное, Айлики, — стащила с нее покрывала и одеяла. Изогнувшись, она дотянулась до одеял. Что-то скатилось с ее плеча и тяжело упало на простыню. Она моргнула. Чаша старика? Что…
Айлики метнулась к ней, схватила чашу и снова удрала к по душке. Сидя столбиком и прижимая помятый оловянный сосуд к животу, она пристально не сводила глаз с Коримини. Ее уши были плотно прижаты. Шерсть на воротнике встала дыбом и дрожала. Губы оттянулись, обнажая маленькие острые клыки.
Коримини потерла глаза, пытаясь собраться с мыслями.
— Лайли? Что происходит? Что ты… Каруманг? — она коснулась простыни, где он лежал.
Простыня была холодной. Это… Боги! Раньше она не беспокоилась, если он уходил. Он обычно всегда вставал ночью и обходил корабль, проверяя, все ли в порядке, справляется ли его помощник и не спит ли где-нибудь на мягких тюках ночная вахта. Она выскользнула из постели и начала на ощупь искать одежду.
Айлики царапнула чашу когтями, издав еле слышный, скребущий, звякающий звук. Коримини выпрямилась и посмотрела на неё. Каким-то образом без пересечения пространства махсар миновал окошко и уселся на столе, за которым Каруманг работал над своими книгами. Он зажал ободок чаши в своих маленьких черных лапках и постучал ею о стол, произведя несколько громких лязгающих звуков. Затем он сел на хвост и уставился на Коримини круглыми золотистыми глазами.
— Не Каруманг?
Айлики потрясла головой и шлепнула по чаше.
Удивленная Коримини отбросила штаны, которые держала, и натянула ночную рубашку.
— Жалко, Дайли, что ты не говоришь. Это сильно облегчило бы жизнь нам обоим.
Айлики зашипела на нее; вопреки своей слабой мимике, она ухитрилась изобразить отвращение. Она подождала, пока Коримини не взяла чашу, и затем куда-то пропала. Она возникла вновь через мгновение, держа хрустальную чашку с двумя ручками, полную очень чистой воды. Она села столбиком перед Коримини, всем своим видом выражая нетерпеливое ожидание.