Он поднял фонарь и направил луч света на ее лицо.
— Клянусь плавниками Прималу! Будь ты мертвой, ты и то вы глядела бы лучше.
— Спасибо, что сказал, — она хихикнула, затем помрачнела. — Я была близка, Кару. Близка к тому, чтобы убить тебя и все вокруг. Они чуть не вырвались из-под моей власти.
Она снова зевнула, склонилась над Айлики, её голова кружилась.
Он выругался, шагнул к ней, остановился.
— Я вернусь. Одну минуту.
Она была почти без сознания, когда тон вернулся с одним из своих моряков по имени Прифуан. Каруманг взял её на руки и за шагал к кораблю. Прифуан шел за ним, неся фонари и остальные вещи Кори.
Каруманг осторожно провел «М’йачингэй» вверх по реке, поставил его на якорь между каменными опорами и послал на берег Прифуана и еще четверых, чтобы они открыли ворота. Деревенские девушки увидели это и слезли с деревьев. Они были окровавлены, изранены, одеты в одежду, снятую с мертвых, и в глубоком потрясении. Женщины из числа палубных пассажиров позаботились о них, умыли, накормили, завернули их в одеяла. Они выслушали рассказ девушек, восклицая и выражая сочувствие в нужных местах, узнали имена родственников в деревне у следующего шлюза и передали эти сведения Карумангу.
Все это время Коримини спала. Она проспала суматоху у следующего шлюза, где девушки сошли на берег, и Каруманг совещался со старейшинами деревни. Колдунья была в глубоком, глубоком сне, когда прибыл Прифуан со своей четверкой. Их оставили сзади, чтобы они открыли ворота, когда «М’йачингэй» уйдет достаточно далеко вверх по реке. Она проспала еще три дня и, проснувшись, обнаружила, что корабль прошел все шлюзы и движется в окружении сумрачного безотрадного пейзажа.
Когда Кори вышла на палубу, по ней ударил ветер. Пыль, которую он нес, обжигала каждый дюйм обнаженной кожи. Она вернулась, отыскала покрывало, опоясала его свисающие полотнища, чтобы они не слишком развевались, и снова попыталась выйти на палубу. Она пробралась мимо накрытых тюков и взобралась на любимое место Каруманга. Он был там, в темуэнгском головном платке, завернув лицо в его концы и оставив открытыми только глаза.
— Ну, — сказал он. — В конце концов ты нашла применение своему дару. — Он погладил покрывало пальцем в том месте, где оно касалось ее щеки. — Как ты вообще?
— Достаточно хорошо. В один из ближайших дней я, возможно, даже снова захочу есть, — она встала у борта и осматривалась. — Чудесное местечко, Кару. Хм-м-м. Где это мы?
— Амбиджан. В девяти днях от Капи Йунтипек.
Он встал спиной к ветру и притянул её к себе, укрывая своим телом.
— И все эти дни будут, как этот? — она прижалась к нему, улыбаясь под покрывалом, ощущая приятную дремоту.
— Остановимся в Амбиджане. Пять дней или шесть, если в Лимни Сакка’л окажется больше груза, чем я ожидаю.
— Я удивлена, что у тебя вообще будет груз. Кто здесь может жить?
— Амбиджаки. Они все немного сумасшедшие.
Она хлопнула себя по груди, подняв собственное облако пыли.
— Я верю. Извини, что спрашиваю, а что ты здесь берешь?
— Холст. Джаксины делают самое плотное полотно из всех, что можно найти. Полагаю, им приходится это делать. Оно не пропускает пыль. Я использую его, когда мне нужны новые паруса. Джаксы делает невыцветающие красители, на них всегда есть спрос, особенно на новые цвета. Где-то там, в глубине этой области, есть копи… Я не спрашиваю…
Она скорее ощутила, чем услышала его мягкий смешок.
— Амбиджаки жалеют слова, словно кровь. Свою собственную кровь, не чужую — чужую кровь они льют щедро. Сумасшедшие. Но меня они знают, так что ведут себя немного поспокойнее.
— М-м-м, — несмотря на покрывало, её глаза слезились и кожа лица начинала гореть. Она посмотрела мимо его головы, стараясь увидеть солнце. Все, что она видела, это тусклое рыжее небо.
— Который час?
— Скоро третья вахта. Хочешь позавтракать?
— Начинаю хотеть. Думаю, мне лучше спуститься. Этот ветер словно сдирает с меня кожу слой за слоем. Нельзя ли как-нибудь помыться?
— Если ты потрудишься.
— Потереть тебе спину, а?
— Ты попала в точку.
Она потерлась о него плечом.
— Что угодно, капитан. Я сделаю все, что угодно, чтобы стать чистой.
— Я это запомню. Мы даже можем раздобыть горячей воды.
— Ах, какое блаженство быть живой и рядом с тобой.
Она хихикнула, выскользнула из-под его руки и, согнувшись на ветру, начала спускаться.
«М’йачингэй» шел вверх по реке день за скучным днем. В этих местах Ваншири стала медлительной, она описывала широкие петли и огибала болота, занявшие место старого русла. Она несла ил, иногда — скелеты животных. Коряги попадались очень редко — и Амбиджане деревьев почти не было, и топляки, так далеко заплывавшие с гор, джаксы вылавливали и отволакивали на берег, едва их заприметив. С востока непрерывно дул ветер, холодный сухой ветер, вызывающий печаль и помрачение рассудка. Его звук ни когда не затихал, он заглушал все, от домашних негромких звуком корабля оставил одни стоны. Слова нельзя было разобрать в нескольких шагах от говорящего, и команда, и пассажиры общались с помощью ворчания или одиночных выкрикиваемых слов, и только. Давление ветра никогда не прекращалось. Он дул все на запад, на запад и на запад, без передышки. Когда река поворачивала на вое ток, они боролись с ветром, чтобы против него продвигать корабль вперед. Когда река поворачивала на запад, стоило им отвлечься на мгновение и позволить ветру завладеть кораблем, он выбросил бы их на берег прежде, чем они успели бы опомниться; прохождение некоторых таких поворотов требовало почти равных количеств пота, молитв и проклятий. Становилось почти еще хуже, когда корабль поворачивал прямо на север, тогда ветер угрожал сдуть его вбок. Каруманг почти не спал, только несколько часов бросающих и пот кошмаров, наполненных приступами ужаса. Он был дик и груб, беря Коримини в эти ночи, используя её, чтобы успокоить потрепанные ветром нервы, снять грызущее напряжение, накопленное за день. Его не заботило, кто она такая, главное, что она была под рукой. Ей следовало воспротивиться этому. В другое время и при других обстоятельствах она разозлилась бы, она оставила бы ему пару-тройку шрамов на память. Но ветер действовал и на нее. Оно была такой же грубой и дикой, что и он, она использовала его для потребностей, которые ужаснули бы и устыдили ее месяц или два назад, и спала, словно одурманенная, когда все кончалось.