— Ты даже не знаешь, живы ли они. Ты не знаешь, что с ними станет, пока ты будешь добираться в Дурат.
— Нет, — долгое молчание наполнилось коротким шорохом. — Если они мертвы, — внезапно сказала женщина, и в ее голосе зазвучали разочарование, ярость, страх, — если они мертвы, я выпью жизнь из Абанаскранджинга и выброшу её на ветер.
— Боже, что ты говоришь, Брэнн. Не смей даже думать об этом.
— Да, больше я так не скажу, но сделаю это. Вот еще одна причина, почему я не хочу, чтобы ты и остальные были поблизости.
— Верю. Но не говори больше ничего, вдруг кто-нибудь подслушивает…
Звук открываемой двери… Шаги… Громкий голос, открывают оконные рамы. Тагуило отполз в тень, но пандай не увидел ничего, кроме темных тисов и освещенной луной травы. Он закрыл раму, отошел и встал позади женщины так близко от окна, что Тага мог слышать, как капитан выдохнул.
— Где мальчик?
— Наблюдает.
— А…
Шаги… Пружины протестующее заскрипели, когда тяжелое тело опустилось на шелковые диванные подушки. Пандай сел рядом с женщиной. — Я могу оставить «Девочку» на Джима и пойти с тобой на север.
— Не глупи, Саммо. Мне придется потратить больше времени, беспокоясь за тебя, чем занимаясь делом. Обо мне позаботятся дети. Тэмуэнги бессильны против них. Ударь по ним, и они пропадут, а потом появятся в другом месте и будут выглядеть по-другому.
— Но ты ведь совсем не такая.
— Пока они живы, жива и я.
Он хмыкнул и засмеялся.
— Думаю, незачем вдаваться в подробности.
На этот раз засмеялась женщина. Длинная пауза затянулась. Тагуило почувствовал, как теплота и согласие заполняют тишину. Сразу же стало грустно и обидно, что он не может общаться с ними на равных. Но даже несмотря на это, женщина пугала его, а вещи, о которых говорили в павильоне, приводили его в ужас. Раздумывая над тем, не лучше ли уйти, Тагуило все-таки решил дождаться Ксерманса и посмотреть, что будет. И словно подчинившись его желанию, детский голос нарушил молчание.
— Джарил говорит, что сюда идет Ксерманса.
Следующие несколько секунд Тагуило прислушивался, но сначала все было тихо. Затем послышался шорох шагов по дорожке, голос Ксерманса, приказывающий страже занять пост. Тагуило улыбнулся. Ксерманса Резкий хотел быть уверен, что охранники достаточно далеко, чтобы услышать, о чем говорят в павильоне, и тем не менее достаточно близко, чтобы прибежать на его зов. Тяжелые шаги по дорожке, протестующий скрип досок, когда торговец поднимался по лестнице к двери павильона, и скрип дверных петель.
— Ну, Самманг, как дела?
— Не все гладко, саем, — капитан говорил на языке хина почти без акцента.
— Гм… — Визг пружин. Маленький пухлый торговец уселся напротив мужчины и женщины в другом конце комнаты. — Не ожидал тебя увидеть раньше конца лета.
Пандай хмыкнул.
— Веление богов… Я здесь не по делам. Я прошу об одолжении. Дела обсудим завтра… Приношу соболезнования.
— Мой дядя был простым стариком, — в голосе купца сквозила осторожность. Тагуило улыбнулся в темноте, угадывая выражение глаз Ксерманса. Жесткая улыбка не сходила с его губ. Для него одолжение значит деньги, он никогда не расставался с деньгами, хорошенько не поторговавшись.
— Моей подруге нужно убежище и человек, который мог бы ей рассказать о жизни хина и тэмуэнгов.
— Она говорит на языке хина?
Женщина обратилась с вопросом к капитану, желая знать, о чем идет речь. Выслушав, она ответила, что сможет разговаривать на языке хина уже завтра. Дети ее научат.
— Будет, — уверенно сказал пандай.
Пружины жалобно взвизгнули — тяжелое тело Ксерманса подвинулось. Тагуило представил, как толстяк подался вперед, разглядывая женщину. Взгляд его узких черных глазок, прицениваясь, скользил по ней, словно это не человек, а мешок с рисом, который он собирается купить.
— Она должна прятаться?
— Это еще одно одолжение. Но ни о чем меня не спрашивай.
— Ага… — Пружины снова скрипнули; Ксерманса сел обратно. — Домбро не будет сплетничать. А Грум не стал бы разговаривать с собственной матерью, если бы она у него была. Кто еще видел её?
— Моя команда, но они не расскажут об этой женщине, только не о ней. Мы шли закоулками, так что никто не должен был видеть её.